Чтение онлайн

Были у нас, конечно, разговоры о страхе - есть ли он или нет его. И он говорил, что, конечно, страх есть - куда ему деваться ! Но главное - чтоб переступить, пойти и выжить. Он говорил часто: "Не думайте, что я какие-то свои поступки, о которых порой пишут восторженно, совершал во имя чего-то высшего, всевышнего. Мне хотелось выжить! Поэтому я мог разорвать ранец руками. И мог вылезти в форточку...".

Я никогда не видел Сергея Николаевича с Сергеем Павловичем Королевым. Но знаю, что Королев называл Анохина Сережа. Знаю, что он собирался посадить его в корабль "Союз"...».

– Вы знаете, что авиаторы говорили о нем: лев в небе и теленок на земле?
– спросил я Александра Павловича Александрова. Он ответил:

– Я не знал этого высказывания, но это вполне соответствует и восприятию его космонавтами. Он был очень робким человеком на земле. Тем не менее, Сергей Павлович хотел сделать его шеф-пилотом космонавтов. Сергей Николаевич горячо взялся за это дело. Но так получилось, что он не слетал на "Союзе"...

– Сумел ли он проникнуть в специфику вашей работы?

– Ну, а как же! Он занимался не просто отбором космонавтов. Он ездил на все комиссии, которые занимались отбором техники. Например, я помню, мы вместе с ним поехали к главному конструктору

Г. И. Северину. Гай Ильич представил тогда новый скафандр: сейчас у нас скафандр "Сокол" КВ-2, а вот тот скафандр, примерно пятнадцатилетней давности, - это была модернизация "Сокола" КВ с разъемным поясом (как у американского скафандра). Он хотел сделать для будущего скафандра ножевой резиновый замок по поясу. Мы примерили этот скафандр, и Сергей Николаевич тоже его примерил. Потом Гай Ильич взял в руки шлем и сказал: "Ребята, я сделал теперь стекло, как сталь!" Берет шлем и бьет о край сейфа - со страшной силой. Появилась при этом лишь небольшая вмятина, и Сергей Николаевич сказал: "Да-а, силен!" Этот шлем применяется и сегодня. Скафандр же не пошел, только потому, что была сложность в герметизации разъема. Северин придумал вскоре другую конструкцию - "Сокол" КВ-2 - с молнией, и все там было уже нормально... Потом мы с Сергеем Николаевичем ездили на морские испытания, участвовали в испытаниях в барокамере. Имея опыт высотных и всяких других полетов, он везде, во все вникал - притом, работая всегда по теме, которая была ему поручена. Он не был человеком, отделенным от космонавтики, он жил ею. Я помню его техническую переписку с министерством, с другими фирмами. Он был в курсе всех испытаний, руководил ими - словом, влезал и в инженерные дела, и был настоящим, нормальным начальником отдела, который руководил летно-испытательной службой.

– Александр Павлович, а кого из друзей Анохина Вы знали? Амет-хана знали?

– Ну, как же! Однажды я его видел в ЛИИ, а второй раз, примерно в 1971 г.,- в Феодосии, куда они с Анохиным приехали на встречу ветеранов планеризма, а я - к пионерам в "Артек"... У Сергея Николаевича я встречал Громова... Я скажу так, что Сергей Николаевич считал Громова лордом.

– Так оно, в каком-то смысле, и было, наверное...

– Да, Вы знаете, с самой первой встречи у меня было действительно такое ощущение, что Громов это именно лорд: лошади, собаки... Был он лордом и в авиации...

"ОН БЫЛ НАШИМ БАТЬКОЙ...”

Говорят, не было человека, который сказал бы об Анохине плохо. При этом те, кто его хорошо знали, вспоминают не только его мягкость, сердечность, доброжелательность. Когда дело касалось разбора причин тех или иных ЧП, он становился жестким и требовательным, не теряя ни уважительности к людям, ни природной объективности.

Летчик-космонавт Н. Н. Рукавишников как-то сказал мне совершенно неожиданное о Сергее Николаевиче: «Он был очень интересным человеком - он мог прямо, в лицо, сказать кому-то о его недостатках. Он был непримирим к людям, которые были, по его мнению, плохими в каком-то отношении. Он откровенно говорил об этом и был очень смелым и в этом плане...». Николай Николаевич тоже не знал, что "льва в небе", Анохина "земного" в ЛИИ называли "теленком", и очень этому удивился. Я предположил, что вряд ли, став начальником отдела у Королева, Анохин сильно изменился внутренне. Но положение руководителя, обязанного отбирать людей на трудную, опасную работу, возможно, вынуждало его быть прямолинейным и резким в оценках людей. Этой или подобной обязанности у него не было в ЛИИ. Впрочем, он был по необходимости строг и требователен тогда еще, когда в молодости был инструктором. А инструкторская жилка сыграла немаловажную положительную роль в судьбе многих выдающихся летчиков-испытателей: и в их собственной испытательной работе, и в воспитании смены, и, наконец, в организации работ такого сложного организма, как летно-испытательная служба. Помимо многообразных проблем внешних, связанных со спецификой операторской работы на новейших, наукоемких аппаратах, предназначенных для решения задач государственного значения, такой организм - будь то в авиации или космонавтике - не застрахован от проблем внутренних. Главная из них состоит в том, что достойных претендентов на яркую роль гораздо больше, чем ролей. Потому столь важна умная, честная и требовательная позиция главного режиссера, его профессиональный и житейский опыт.

Многие из космонавтов, с которыми довелось говорить о Сергее Николаевиче, подчеркивали, что его редкие, но всегда уместные рассказы о том, как он выкручивался из тех или иных ситуаций, помогали им в критические минуты больше, чем инструкции. Я спросил об этом Николая Николаевича Рукавишникова. Он, не задумываясь, ответил: "Наверное, так и было...".

Конечно, в части профессиональной подготовки космонавтов пример Анохина имел неоценимое значение. Но не менее важным для людей, оказавшихся вдруг в свете прожекторов неземной славы, в центре всеобщего внимания и почитания, была житейская сущность этого человека. Он был на редкость, органически скромным. Все знали, что он был дружен с Королевым. Но он никогда не фотографировался с ним. Он всегда оставался в тени...

Одним из самых ярких героев среди наших космонавтов - и по качеству, и по уровню сложности выпавших на его долю космических полетов и испытаний - является Геннадий Михайлович Стрекалов. С Сергеем Николаевичем Анохиным он познакомился в 1971 г., после того, как, работая старшим инженером в ОКБ Королева, подал заявление в космонавты. Анохин пригласил его к себе в кабинет, они побеседовали, и Сергей Николаевич дал "добро". Стрекалов прошел медицинскую комиссию, и встал вопрос о его переходе в отдел, который возглавлял Анохин. После новой встречи и разговора Стрекалов работал уже у Анохина, и они стали встречаться ежедневно. Тогда медики списали уже Сергея Николаевича, но он продолжал "по традиции" ездить со своими подопечными на тренировки: играл с ними в баскетбол, футбол, катался на водных лыжах. «Он был нам и товарищем, и отцом. Он был нашим батькой, - рассказывал Стрекалов.
– Он очень любил молодежь и дорожил общением с нею. Он был хорошим рассказчиком и многое нам поведал по дороге на тренировки, на обратном пути, после тренировок, где-нибудь в баньке... Все это происходило всегда естественно, ненавязчиво и удивительно интересно. Слушать его можно было бесконечно - не хватало вечера... Своим невероятным приключениям он старался всегда придать обыденный характер. Г оворил о своих подвигах с юмором, приземленно, без каких-либо преувеличений или позы. Притом всегда это было поучительно для нас, будущих космонавтов. Ведь человек шесть раз покидал самолет аварийно - катапультировался или прыгал!.. И мы слушали его, впитывали в себя: главное - не теряться в любой сложной ситуации. Не паниковать и хотя бы несколько секунд спокойно поразмыслить и принять единственно правильное решение... У Сергея Николаевича был колоссальный авторитет! Его знали и ценили все, кто был связан с авиацией, весь Союз. И я никогда не слышал о нем ни одного плохого слова. Наоборот, неизменно говорили с восхищением. Помню, была такая телевизионная встреча Михаила Михайловича Громова с детьми. Ему задали вопрос: "Вот Вы такой знаменитый и опытный летчик. Кто для Вас является примером летчика и человека?" Он ответил: "Двух мнений быть не может: конечно, Сергей Николаевич Анохин!" Передача была давняя, но говорил это человек выдающийся, я слышал это своими ушами и запомнил навсегда!».

В каких-то, чисто технических, деталях рассказ Г. М. Стрекалова напоминал уже миф или легенду, которых об Анохине сложено немало, особенно у космонавтов. Например, будто бы Анохин с юмором рассказывал о том, что было связано у него с потерей глаза во время аварии на Як-3: "Чувствую, что мне что-то мешает. Смотрю - а это мой глаз! Он на нерве болтался. Я его несу - может, врачи вставят обратно...". Или другой миф - о трагедии в Турции, когда не раскрылся парашют у турецкой спортсменки на глазах у ее наставника - Анохина (согласно мифу - не у "простой" парашютистки, а у самой дочери президента Ататюрка...) Конечно, главное в этом рассказе то, что Анохин тут же прыгнул с тем же парашютом и доказал его безотказность. Но мифу требовалась пусть малозначительная, но большая драматизация...

К горькому сожалению, подлинных рассказов Анохина в кругу космонавтов никто из них, похоже, не записал. Есть его небольшая, замечательная книжка "Путь в небо", но при всей ее ценности - это официальный рассказ Анохина - Анохина в галстуке. Говорят, он преображался как рассказчик после стаканчика-другого среди друзей. Его единственный здоровый глаз зажигался необыкновенным огнем. Сергей Николаевич, видя благодарных слушателей, раскрепощался, добрел и вспоминал историю за историей - с юмором, с улыбкой, под хохот и восторги окружавших. Притом он никогда не выпячивал себя. «Да, он любил выпить, - говорил Стрекалов.
– Это норма для людей такой специальности. По моей статистике из тысячи летчиков, возможно, лишь один - не выпивает. Работа - рискованная. А застолье -это возможность расслабиться в кругу друзей... Я не видел, чтоб кто-нибудь еще так добро преображался в такие минуты, как Сергей Николаевич. Принято думать, что он при всей своей внутренней духовной силе был относительно слаб физически. Но это совсем не так! Несмотря на небольшой рост и "скромный вид", он был очень сильным и крепким. У него была рука - две моих! А говорят, что размер сердца -с размер кулака. У него было большое сердце... Он был

необыкновенно добрым человеком. Более доброго я не встречал. Я знал его очень близко. Когда-то был у него помощником. И потом, когда он ушел на пенсию и работал у нас старшим инженером, я оставался с ним рядом. Да, Королев пригласил его специально - первым командиром отряда космонавтов своей фирмы. Когда Королев умер, нашлись недруги: как же так - у нас есть молодые, здоровые летчики, абсолютно здоровые, а тут - одноглазый (пусть и заслуженный)... Медицина его и зарубила. Я уверен, что он слетал бы с одним глазом, и

никаких вопросов не было бы. В том числе - и по технике корабля. Природа! Талантливый был человек!..».

Константин Петрович Феоктистов рассказывал мне, что впервые встретился с Сергеем Николаевичем в 1964 г. Тогда Анохин работал уже у Королева. «Мы с Сергеем Павловичем должны были ехать к

Г. И. Северину, и он прихватил с собой незнакомого мне человека -Анохина. Лишь потом я узнал, что это знаменитый летчик-испытатель, притом известный мне по работе. Дело в том, что когда я только поступил в КБ после окончания МВТУ, я знакомился со статьей о воздействии больших перегрузок на летчика. В ней были как раз снимки Анохина. В то время, примерно в 1958 г., мы формулировали требования к кораблю "Восток". И принципиальным был вопрос, выдержит ли перегрузки экипаж. Из расчетов получалось, что перегрузки при прохождении атмосферы, на спуске должны были достичь 9 - 10 единиц. И вот по подсказке медиков ЦНИАГа мы нашли эту самую статью, и я впервые узнал и увидел фотографию Анохина. Когда мы ехали к Северину, я не представлял, что это именно он и есть. Держался он тихо, скромно. В разговоре у Северина (кажется, о