Чтение онлайн

Как и в случае с испытаниями на флаттер планера "Рот-Фронт", точек зрения на происшедшее с Анохиным на Як-3 великое множество. К счастью, есть рассказ об этом самого Сергея Николаевича.

«...17 мая 1945 г. Я закончил сложный испытательный полет, зарулил на стоянку и встретил здесь своего друга, летчика-испытателя Валентина Хапова, который прилетел из Берлина. Мы обнялись и только собрались отправиться в столовую вместе пообедать, как ко мне подошел инженер и передал приказание командования сделать еще один полет: проверить прочность серийного истребителя, присланного с завода. Я взял парашют и сказал Хапову:

– Подожди меня в столовой. Минут через тридцать-сорок приду.

– Ладно, - ответил он.
– У меня для тебя припасена бутылка хорошего вина довоенного разлива.

...Стрелка альтиметра показывает 6 тысяч метров. Высота вполне достаточная для испытания. Собственно, это даже не испытание, а просто проверка ранее известного. Такие истребители выпускаются заводом тысячами. Наши летчики на них успешно воевали. Однако в процессе эксплуатации возникли сомнения в прочности конструкции, и я сейчас повторю испытание, которому много раз в самых суровых условиях подвергался первый самолет этого типа.

Никаких осложнений я не жду и спокойно перевожу машину в пикирование. Разогнав самолет до нужной скорости, плавно беру ручку управления на себя. Привычной тяжестью наливается тело, меня словно вдавливает в сиденье, и вдруг со страшным треском левая плоскость отрывается от фюзеляжа. На какой-то миг самолет словно застывает в воздухе, а потом в беспорядочном падении идет к земле.

При таких обстоятельствах выход только один - воспользоваться парашютом. Я протягиваю руку, чтобы открыть фонарь, но меня с силой бросает в сторону, ударяет о стенку кабины. В глазах темнеет. Сознание туманится. Но это длится секунду, и я снова ясно воспринимаю происходящее. Фонаря на кабине уже нет. Самолет падает со свистом и воем, а меня безжалостно швыряет в кабине из стороны в сторону. Из-за этого я никак не могу выброситься. К счастью, самолет переворачивается на спину, и я оказываюсь в воздухе.

"Надо уйти от обломков", - думаю я. Делаю задержку в раскрытии парашюта, и самолет темной молнией проносится мимо. Тогда берусь за кольцо, но... кольца нет. Еще несколько раз пытаюсь найти спасительное кольцо, но напрасно!

Хорошо, что у меня большой опыт различных прыжков с парашютом. Не теряя времени, берусь за гибкий шланг. Внутри этого шланга проходит трос, соединяющий вытяжное кольцо с замком парашюта. Поднимаю руку вверх по шлангу и ощущаю в ладони металл кольца. Выдергиваю его и слышу, как шуршит шелк парашюта, вырывающегося из ранца. Потом знакомый рывок - и стремительное падение сменяется плавным спуском.

Теперь следует осмотреться. Я вижу землю плохо, как-то необычно. Однако доискиваться причины некогда. Сильный ветер быстро несет меня над землей. Впереди виднеется небольшая деревушка. При таком ветре удар о землю обещает быть сильным. Я хочу развернуться лицом по ходу движения, но моя левая рука не действует. Она висит, как плеть, словно чужая. Я бессилен что-либо предпринять. Но счастье мне все же, наконец, улыбается в этом полете. По ходу моего движения оказывается небольшой пруд. В него-то, спасаясь от неминуемых ушибов, я и плюхаюсь, распугивая лягушек.

Пруд не глубок. Вода едва доходит до груди. Я снимаю парашют, выхожу из воды и без сил опускаюсь на землю.

"Теперь спасен", - думаю я, и вместе с этой мыслью приходит необратимая слабость. После огромного нервного и физического напряжения в борьбе за жизнь наступает реакция. От озноба лязгают зубы, мелкая дрожь бьет тело. Начинает сильно болеть левая рука. Я ее осторожно ощупываю и думаю, что тут без перелома не обошлось. Наконец догадываюсь, почему мне так плохо и неудобно смотреть: видит у меня только один правый глаз. Дотрагиваюсь рукой до левой половины лица, и меня охватывает ужас: как будто коснулся сырого мяса. Оно бесформенным куском выпирает из-под шлема.

"Нужен врач", - думаю я и оглядываюсь. Но вокруг лес, и никакой деревни. Озноб продолжается, в голове шумит.

Но деревня должна все-таки быть неподалеку... Я с трудом поднимаюсь на ноги. В это время из-за кустов выезжает бородатый колхозник верхом на лошади и останавливается возле меня.

– Слава богу, жив, - говорит он.
– Я видел, как твой самолет разломался, - потом внимательно смотрит на меня и почему-то пугается. А ну, садись на лошадь. За леском зенитная батарея, там

врач есть. Это недалеко - рукой подать.

Но ни сесть верхом на лошадь, ни ехать на ней я не могу: очень болит рука. Придерживая ее, иду по тропинке следом за колхозником. Дорога мне кажется бесконечной. Ушибленная голова словно разламывается, в ушах стоит звон. Но больше всего мучений доставляет рука. Каждый шаг отдается острой болью. Наконец, мы приходим. На краю леса под защитой деревьев прячутся землянки, а дальше, на открытом месте, стоят пушки. Девушка-зенитчица смотрит на меня широко раскрытыми глазами и сокрушенно говорит:

– Молодца-то как искалечило!

Я иду в землянку позвонить на свой аэродром».

Велико желание сказать только правду о Сергее Николаевиче -даже в мелочах. А это возможно лишь в одном случае, когда говорит очевидец. Притом, не один, при всем уважении к честности и памяти каждого. Известны слова Анохина о том, что об его аварии на Як-3, приведшей к потере глаза, достаточно точно написал Марк Галлай. Но известно и другое: Сергей Николаевич легко соглашался с

незлобливыми искажениями журналистов и писателей. Как-то один журналист, описывая уникальное аварийное покидание Анохиным "горевшего" самолета Ту-16 через люк над вторым пилотом, написал примерно так: мол, командир покидал машину последним, когда пламя "лизало уже сапоги". Анохин пытался возражать журналисту, что никакого пламени не было, и вообще пожар, из-за которого другие члены покинули машину, мог быть и ложным. Но журналист настоял на пламени как необходимом элементе, отражавшем мужество героя. Анохину вранье было неприятно, но он махнул рукой. Так могло быть и в случае с Як-3, поскольку в каких-то деталях, порой немаловажных, у разных очевидцев есть разночтения. То, что написал об этом М. Л. Галлай, можно прочесть в его книге "Испытано в небе". И можно сразу же отметить несколько отличий от рассказов других очевидцев, например, П. С. Лимара. В частности, Марк Лазаревич писал, что для того, "чтобы на результаты испытания не повлияла индивидуальная манера пилотирования, присущая любому летчику в не меньшей степени, чем походка или почерк, решено было разбить задание на несколько полетов и поручить выполнение каждого из них разным испытателям".

Иное мнение на этот счет не только у Лимара - эта работа не была для Анохина обязательной. Не знаю, так ли это. Но то, что это была не единственная его работа в тот день, это известно.

Последняя запись в летной книжке Сергея Николаевича за май 1945 г. такова: "17 мая 1945 г.; испытательный полет на самолете Ил-4; продолжительность - 2 ч 40 мин.". Не только о тяжелых последствиях (это было бы обычно и понятно), но и о самом полете на Як-3 в книжке не сказано ни слова...

По словам Лимара, Анохин полетел на самолете Эйниса чуть ли не случайно: Эйнис был занят сразу на двух работах, и его "разрывали" ведущие инженеры, требуя летать по их программе. Эйнис знал, что самолет, который испытывал в то время Сергей Николаевич, не был готов к полету, и он просил "свободного" летчика слетать на Як-3. Логика, если иметь в виду объективную опасность задания (а оно заключалось в создании максимально допустимой перегрузки на различных скоростях полета самолета Як-3), несколько странная. Но Лимар как ведущий инженер хорошо знал обоих летчиков, и его мнение о происшедшем, детали его рассказа представляют несомненный интерес, хотя они иногда и расходятся с известным "из первых уст".