Чтение онлайн

– В гости к кому-то приехала, - усмехнулся Ромка.

– Надо ее поприветствовать.

Антон повернулся набок, потянул из кармана рогатку.

Дневальный устал от безделья. Это солдату в армии просто стоять на посту - он присягу прини-мал, долг выполняет. А когда тебе двенадцать лет, когда лето в самом разгаре, когда все заняты инте-реснейшим делом - бегают по лесу, сражаются, побеждают или проигрывают, - охранять неиз-вестно от кого не нужное никому знамя? Да это просто издевательство над человеком. Пионерская комната закрыта на ключ, в лагере почти никого нет, "убитые" выстроились вдоль забора и ждут - кто победит. Им хорошо, им хоть поговорить ме-жду собой можно. Он три часа на посту и за три часа ни одного слова, ни одной живой души. Сам с собой разговаривал - надоело. Заранее знаешь, что спросишь, и что тебе ответят. Песни по нескольку раз все пропел. Думал - много знает. Но оказалось - совсем мало. Вот капитально не повезло! В дру-гие дни вокруг дневального бесконечный хоровод. Возле корпуса народу - отгонять приходится. Тут в шахматы играют, там в шашки, в "морской бой" или в крестики-нолики. Нет, сегодня быть дне-вальным определенно наказание. На футбольном поле пусто. В игровом городке пусто. На качелях тоже пусто. И книгу не взял с собой. Думал, как всегда, не до чтения, не до скуки. Может сбегать? Одна нога здесь, другая там. А? И никто не узнает, что с поста уходил... А вдруг увидят? Я только убегу, а тут начальник лагеря с проверкой. Или вожатая. "Макаров! Почему не на посту? Мака-ров! Вы же будущий солдат, а поступаете как..." Эх мучение мое...

О-о, кошка! Хоть какое развлечение. Кис-кис! Иди ко мне. Иди, иди, не бойся! Какие у нее не кошачьи глаза. Посмотрела странно, как-то подоз-рительно, нет - презрительно. Ну вот, и кошка уш-ла. И кошка со мной знаться не хочет. Эх, была не была, схожу за книгой. Вот сосчитаю до ста. Если никто не появится, убегу. Пусть ругают.

Тринадцатый день блуждала Гу по горам и ле-сам. Переходила из лагеря в лагерь. Каких только не насмотрелась за эти дни: и большие и малень-кие, и детсадиковские и взрослые, и с капиталь-ными каменными палатами с паровым отоплени-ем, и временные, сооруженные на скорую руку, спортивные, с брезентовыми палатками и полевой солдатской кухней под тесовым навесом.

И везде одно и то же: кто-то приласкает, на-кормит, а кто-то обязательно хвост накрутит, кам-нем запустит или пнет по ребрам.

А следа нет и нет.

В этот вот забрела, да знать припоздала - детей и не видно. Разъехались. Кабы сюда на денек раньше попасть. Или мне уже блазнится, или на самом деле доискалась, но, кажется, тепло. От ключика тяну ниточку. Тоненькую-тоненькую. Тоньше паутинки. Всю в обрывах - узелок на узел-ке. Да вот до конца-края никак добраться не могу. А есть ли он, конец-край-то? Или опять пустышка по лбу шишка? Надо же, как землю истоптали! Не иначе специально туда-сюда носились, мою след-паутинку затаптывали. "Кис-кис!" Кто зовет меня? У, сонная тетеря! Разморило тебя? "Иди ко мне!" А что мне у тебя делать? Пендалей получать? Я по ним не соскучилась. У меня и от старых бока еще не отошли. Сидишь? Не подходишь? Ну и сиди. Мне спокойней, убегать не придется. У меня своя дорога, от твоей дороги в другую сторону идет. И мне по ней долгонько еще гулять. Пока не отыщу и прощенье свое не завоюю.

Ну-ка, ну-ка! Знакомый запах. Не тот, не сле-довой, но знакомый. Откуда он? А, из тех кустов! Кто там прячется? Ветка качнулась. Вижу. Глаза! Еще одни. Ой, что-то не нравится мне в них. Сразу в животе тошно стало. Предчувствие?

– Мав-у!

– Снаряд есть?
– спросил Антон.

– Есть!
– весело прошептал Ромка.
– Крашен-ный, честь по чести!

Антон зарядил рогатку шишкой.

– Ветку оттяни. Только осторожнее, чтоб не учуяла. Да не эту, рядом. Сейчас я с ней поздоро-ваюсь, с голубушкой! Замри! Сюда смотрит. П-ли!

Шишка, сбив по пути несколько случайных ли-стьев, ударило облезлую кошку по лбу. Щелчок получился отменный. Вскрикнув, Гу подлетела на полметра над землей, перевернулась в воздухе и бросилась наутек. Мимо отдающей ей честь пио-нерки, вокруг колонны, кувырком по гранитным ступеням, через клумбу, кусты вишни, под ска-мейку. Нырнула между ног дневального, запута-лась в его пилотке. От обуявшего страха рвану-лась, вырвала пилотку и, слепая, убежала в ней через лужайку к дачам.

– Стой! Пилотку, пилотку отдай!
– спохватился дневальный. Сон его пропал и он напрямки, по газонам побежал догонять пилотку.

Топот его подстегивал кошку. Не прошло и ми-нуты, как они исчезли из вида.

– Сила, - сказал Антон, поднимаясь.
– Лучше не придумаешь.

– Как в сказке, - подпел Ромка.

– Я на стреме, ты в форточку. Запою - замри. Знамя с древка сними и аккуратненько под матрас. И не дрейфь, - похлопал друга по плечу.
– Я же сказал, со мной не пропадешь!

Солнце устало висеть в зените и медленно по-катилось на запад, к невысоким синим горам, вы-строившимся сплошной стеной у линии горизонта. В горячем воздухе застыла тишина. Даже ветер, вездесущий и неутомимый, изменил своей извеч-ной привычке дуть по делу и без дела, спрятался где-то в прохладных расщелинах и не волновал разомлевшие листья рябин и лип.

Ни зверя, ни птицы.

И у природы выпадает сончас.

Лишь земля, укрытая густой тенью деревьев и толстым одеялом мха, хранит свежесть. Над ней плотным валом плывет аромат отцветающей ли-пы, перемешанный с мятным запахом начинаю-щей цвести душицы, с горьковатыми вкрапления-ми растопленной солнцем смолы, с неповторимым по густоте, терпкости и разнообразию букетом бо-лот. Кажется, эта спрессованная толща ароматов настолько реальна, что ее можно и ощутить и уви-деть одновременно - колышущееся марево зависло над землей.

Желто-зеленый папоротник хороводится вокруг разбросанных там и тут серых в пятнах лишайни-ков камней, прячет их от палящего солнца и лю-бопытных глаз. Большие сетчатые шляпы его вы-брали свободную от стволов площадку, завоевали ее и вольно растут, расползаясь вдаль, отвоевывая любой просвет меж деревьев и кустов. В этом смешении лесных пород, свойственном средней полосе горных массивов, рядом с колючим боя-рышником или изломанной распластавшейся ли-пой, словно стрелы взмывают в небо строгие ко-нуса елей и пихт. И уже само их присутствие не-вольно навевает мысли о елке, рождестве, и с ни-ми о таинстве, о сказке...

Древние и величественные, они гордо тянутся к солнцу, не боясь обжечься, снисходительно остав-ляют мелкой поросли право бороться за место ме-жду их густо переплетенными на теле земли узло-ватыми корнями, больше напоминающими изра-ботанные руки бабушек и дедушек.

На толстой еловой ветке сидит сова.

Она дремлет. И от того кажется похожей на чу-чело из школьного кабинета зоологии, равнодуш-ное и к свету и к тени, и к жизни и к смерти. Ста-рость, жара или сытость - что заставило ее распу-шить перья и погрузиться в глубокий сон?

Глубокий ли?

Где-то цвиркнула сорока, отозвалась другая. По лесу пролетел негромкий и очень короткий звук. Он словно, едва возникнув, тут же испугался того, что своим появлением потревожил покой леса, и поспешил затеряться в горах, не пробудив даже чуткого эха.

Сова оставалась не подвижной.

Только дрогнуло веко да распущенные перья подобрались: из бесформенного чучела она преоб-разилась в птицу красивую и элегантную. Но ми-нута напряжения недолга. И вновь сова как бы расплылась по ветке.

Послеполуденное затишье.

Жизнь замерла в этом глухом уголке.

Даже шепот ручейка по каменистому руслу провалился сквозь темные дыры в обточенных во-дой валунах.

Вдруг сова подобралась.

Открыла глаза. Переступила на ветке. Склони-ла голову набок. Замерла, прислушиваясь.

Что это? Откуда? В кои годы прорвались в даль запретную? И кто такие, что обманом действуют? Сороки ясно предупредили, но тут же успокоили - мимо идут, не в наши владения. Ошиблись, болту-ньи? Или намеренно предали? Давненько я их не наказывала, хвосты не накручивала. Распустились от безделья... Распуститься могут. Но предать... Нет, предать они не могут. Трусоваты для преда-тельства.