Чтение онлайн

– Вы – физиономист? – несмело интересуется живописец.

– Опер… Продолжим?.. Поехали. Одежка на тебе черно-синяя. Явно не новая. В то время, когда ты ее покупал, моды на черное еще не было. Стало быть, выбирал по своему вкусу. Черный колер говорит о том, что мужик ты замкнутый, а синий предпочитают люди стеснительные… Слушай, если тебе неприятно, я заткнусь.

– Нет, отчего же, пожалуйста, – с кислой улыбкой разрешает художник.

– О’кей. Тогда поглядим твою подпись. Буквы прямые, что характерно для человека сдержанного. Загогулинки свои подчеркнул – значит, развито чувство собственного достоинства. В конце поставил точку – склонен к самоедству.

Перейдем к окружающей действительности. Другие портретисты здесь – молоденькие ребята, студенты училища или только что его закончили. А ты солидный дядька. К такому возрасту люди искусства – авторитеты и на улице портретики не малюют. Таланта нет? Но – по моему скромному разумению – рисуешь ты классно. Почему же тогда, спрашивается, не творишь за мольбертом в своей мастерской?

Первое, что приходит в голову: ты – человек пьющий. Но твой хабитус, как выражаются медики, то бишь лицо, этого не подтверждает. И на наркошу не похож. От наркоты тощают, а ты хлопец в теле. И явно не бывший зек. А между тем здоровьишко у тебя не слишком. Вон как вена на виске вздулась – верный признак гипертонии. Под глазами мешки – непорядок с почками или щитовидкой. И крылья носа красновато-синеватые – сердечко барахлит. Да, подкачало здоровьишко. Но вовсе не от поклонения красноносому Бахусу, а от сидячего образа жизни. Так что приходит в мою башку следующий вывод: рисовать ты начал сравнительно недавно, а до этого у тебя было некое тихое ремесло… Впрочем, – обрывает себя Королек, заметив укоризненный взгляд Анны, – мои изыскания – полная бредятина. Счастливо, друг. Высокого тебе вдохновения и немереных доходов!

Королек и Анна удаляются, обнявшись. Художник остается сидеть среди базарной суеты, отрешенно и невесело глядя себе под ноги.

Прожив сорок семь лет, он так до конца и не понял, зачем явился на этот свет, зачем задержался здесь.

С детства у него ни к чему стремления не было. Немного рисовал – для себя, но от робости всерьез заниматься живописью не стал, поступил в технический вуз – как многие из его класса, да и родители в один голос твердили, что, став инженером, он будет крепко стоять на ногах.

Кое-как окончил институт, едва переползая с курса на курс. Отработал два года в цехе, выслушивая откровенные издевки рабочих. Потом спрятался, как в раковину, в тишину проектного института, где просидел двадцать лет, старательно вычерчивая ненавистные конструкции. Как и в цехе, над ним посмеивались, считали бездарностью и не принимали всерьез.

Он пристрастился мечтать: «о подвигах, о доблести, о славе» и девушке с огромными печальными глазами. Мечты стали для него явью, а реальность – убогим сном. В этом сне его женила на себе женщина с двенадцатилетним сыном, обожавшая веселье и общество мужчин. Жили в квартире родителей – другого жилья не было и не предвиделось. Разбитную невестку мать возненавидела сразу. Безвольный, не переносивший криков и ссор, он пытался примирить мать и жену – и получал от обеих. Какое-то время спустя жена развелась с ним, закрутив роман с геологом, и улетела на Север. Но он, усыновивший ее ребенка, исправно высылал алименты в далекий Надым.

С началом реформы его тотчас уволили по сокращению. Около года жил на пенсию родителей: челночить или торговать в «комке» он не смог бы даже под страхом лютой смерти. Но надо было как-то добывать деньги. Он перебрал варианты и вспомнил о своем детском увлечении. Преодолев застенчивость, заглянул в изостудию при заводском доме культуры. И месяца не прошло – руководитель студии заговорил о его явном таланте. Но ему уже не хотелось славы. Он отправился на городской «арбат» и, заикаясь от волнения, спросил, не возьмутся ли продавать его картины? Ответили: почему бы и нет?

Так он превратился в художника-кустаря. Запершись в своей квартире, писал маслом пейзажи, аккуратно копируя открытки, и зарабатывал деньги, позволявшие выживать. В теплую погоду на том же «арбате» рисовал портреты желающих.

Год назад он похоронил обоих родителей и жил замкнуто. Еще на заводе его прозвали Сверчком. В грубоватой среде ремесленников от искусства эта кличка была как нельзя кстати. Он так всем и представлялся – Сверчок.

Для Галчонка настал последний день работы с Василием Степановичем. Получив указание, она звонит старику из универмага по телефону-автомату.

– Это я, Галя.

– Кто? – хрипло кричит старик. – Я вас плохо слышу.

– Галя это. Га-ля. А плохо слышно, потому что шумно. Я в магазине. Народ ходит, двери хлопают… Василий Степаныч, миленький. К вам сейчас мой знакомый подойдет. Я важные бумаги дома забыла. Сама не могу заехать, дела. Вы его, пожалуйста, впустите. Он заберет бумаги и уйдет. Ладно, Василий Степанович, договорились?

– А ты-то скоро будешь?

– Вечером. Пока.

Галчонок кладет трубку и, перестукивая каблучками по бугристому заплатанному асфальту, деловито шагает в закусочную.

Поговорив с Галчонком, старик отправляется было на кухню разогреть приготовленный с утра суп, но раздается резкий визгливый звонок. Василий Степанович шаркает к двери, смотрит в «глазок» и видит белесого пацана.

– Я от Гали, – раздельно и внятно говорит паренек. – Бумаги забрать.

– Да, да, – суетливо бормочет старик и отворяет.

Парнишка входит. Невысокий, с маленькой головой и срезанным затылком, он кажется почти дебилом. Его круглые воловьи глаза смотрят ясно и безмятежно. Резким отработанным движением руки в черной печатке он зажимает старику нос и рот, перекрывая дыхание. Василий Степанович инстинктивно борется, вырывается, дергаясь и содрогаясь всем телом. Старый солдат, чудом избежавший смерти и шестьдесят лет назад, в мае 45-го встретивший Победу, отчаянно сопротивляется, но силы неравны и борьба длится недолго…

В закусочной Галчонок согласно инструкции слегка флиртует с первым попавшимся молодым человеком и обменивается с ним номерами телефонов. Затем, дождавшись вечера, шагает домой. Она в курсе того, что ее ждет. Но глаза, как два стеклышка отражающие сияющий город и мельтешащий народ, по обыкновению плоски и невинны.

В воскресенье Королек отправляется на набережную – отдохнуть и поразмышлять – и обнаруживает на своей любимой скамейке художника, которому недавно делал «словесный портрет».

– Не помешаю? – Он протягивает руку, представляется: – Королек.

– Сверчок, – в ответ называет себя мастер пастели.

Бывший сыч только усмешливо поднимает брови.

Через некоторое время они уже болтают, как старые приятели. Над ними, словно сотканные из волоконцев дыма и белейшей ваты, движутся циклопические облака, порой закрывая солнце, и тогда знойная духота сразу спадает, сменяясь блаженной прохладой.

– Когда-то, во времена войн, наиболее востребованными были солдаты, – монотонно вещает Сверчок тонким слабым голоском. – Дворяне – ратники, которым за доблесть властители даровали поместья. Воинами были короли, императоры, ханы. Потом настало время бизнеса. Заметь, многие президенты – крупные дельцы. В будущем наступит эра мыслителей, которые и создадут идеальное общество.

– Уж не коммунизм ли? – спрашивает Королек, чей взгляд блуждает по другому берегу посверкивающего пруда, задевает горящие золотым огнем купола храма и скользит дальше – к замысловатой постройки элитным домам, банкам и скрытому зеленью стадиону.

– Если тебя смущает это слово, затертое пустозвонами и лжецами, замени другим, суть не изменится. Коммунизм – лучшая мечта человечества. Тот, кто не верит в него, – циник. Тот, кто не хочет, чтобы он настал, – мерзавец. Как и большинство обывателей, ты путаешь коммунизм с большевизмом. Божественную мечту о земном рае Ленин и его наследники поставили на службу бесовщине, и в этом их двуличие. Гитлер, тот не был лицемером, потому что фашизм – искреннее проявление дьявола…