Чтение онлайн

— Помнишь?

Голос был низким и грубым. В нем чувствовался укор.

— Что?

Мой голос дрогнул. Почему она говорит со мной, как мужчина?

— Ночь с шампанским.

— Да.

Тогда я бесцеремонно отправил ее восвояси. Я был не в духе и не хотел никого видеть. Потом, правда, понял, что был неправ. Но кто бы мог подумать, что из-за этого она покончит с собой? Хотя мне было беспокойно, и я даже разглядывал в ту дождливую ночь ее окна...

Но в ту ночь Кей умерла. Зарезала себя. Семь ударов в грудь.

— Я возьму тебя в попутчики.

Кей сделала еще один шаг. Я невольно отступил. Еще один. Я попытался устоять на ногах, но не удержался, и меня словно отбросило назад. Меня просто физически толкал назад ее злобный взгляд.

Выходит, она ломала комедию? Устроила все это представление, чтобы утянуть за собой? Как она говорит — «взять в попутчики?» Все, что я считал ее любовью, было чистым злом. И не ради любви она молилась, говоря, что я умру, если не расстанусь с родителями.

Кей будто прочла мои мысли — в ее глазах промелькнула усмешка.

— А ты как хотел, дурашка?

Однако увлекать за собой в могилу человека только за то, что он отказался с тобой выпить, — это уж слишком... Хотя жизнь — такая штука... Чего в ней не бывает...

Спина уперлась в стену. Дальше отступать некуда.

— Ладно, живи, — сказали глаза Кей. На самом деле произнесли это губы, но под ее натиском я видел одни только глаза. — Береги свою ничтожную жизнь.

Что, не хочешь «взять меня в попутчики»?

— Не то что не хочу, — ответили глаза, — не могу. Когда ты вышел в коридор, твое сердце было уже далеко. Далеко, хотя ты так красиво обещал мне, что мы будем жить вместе.

Сам я того не ощущал, но если вдуматься... пожалуй, так оно и было.

Вот, значит, как: не открывал бы я ей душу, и она не могла бы отнимать у меня жизнь. Хотя кому ведомы законы потустороннего мира?

— Я не стану тебя убивать, но знай, что я тебя нисколько не любила.

У меня закружилась голова.

И вдруг Кей начала постепенно удаляться. Так же, как и пришла, — но теперь она словно бы скользила спиной вперед. И если сюда она продвигалась шаг за шагом, то обратно вмиг отстранилась метра на четыре. Похоже, она возвращалась...

Затем на ее груди что-то шевельнулось.

На белой сорочке проступило черное пятно. Нет — не черное. Красное. По чистой ткани расплывалась краснота. Свежая кровь. Из груди — этого запретного для меня места на теле Кей — словно живое существо, струилась красивая алая кровь.

Она стекала потоками по длинным складкам одежды, била пульсом и растекалась по полу.

Я посмотрел ей в глаза.

Кей стояла, как бы силой одной только злой воли пытаясь совладать с кровотечением.

Затем силуэт ее стал меркнуть.

Так же, как и у родителей. Только быстро. Вот она уже стала полупрозрачной. Еще немного — и остался лишь мысленный образ, легкая тень на сетчатке, контуры воспоминания... Продержались недолго, словно летнее марево, и бесследно исчезли.

Остался лишь мрачный коридор седьмого этажа.

И ни капли крови на полу.

Я услышал, как Мамия глубоко вдохнул.

Сам я не шевелился.

Мне казалось, что в глазах Кей я успел заметить грусть и печаль разлуки. И это после всего, что она натворила... О моя неискоренимая сентиментальность...

Три следующие недели я провел в больнице Комадзава. Я до крайности исхудал, заметно поседел и посадил зрение. Целыми днями я лежал под капельницей. Затем пошел на поправку, но до конца так и не восстановился.

За пять дней до выписки примерил брюки и обнаружил, что ремень теперь нужно затягивать на две дырочки дальше. Воротник болтался, с лица сошел здоровый блеск.

— Глядишь, так у тебя и нравственность появится... — подбадривали меня.

Мне было уже не до сериала. Продюсер, видя мое состояние, вынужден был для второй серии нанять молодого сценариста. Он не хотел меня наказывать, но работа есть работа.

— Молодой, но для такого материала, наоборот, может, он подходит лучше. Ничего личного, конечно... — неуклюже извинялся режиссер. На что тут обижаться — я же сам их подвел.

Выписавшись в середине сентября, я заботами Мамии поселился в квартире на Кёдо [27] . Просторнее прежней, но примерно за ту же плату. Он, Аяко и сын меня и перевезли.

В первый же вечер после выписки я позвонил прежней жене — поблагодарить за помощь. Хотелось и сыну сказать спасибо.

— Скажи сам. Он здорово потрудился. — В трубке послышалось, как она зовет Сигэки. Перед глазами стоял мой бывший дом.

Сын в лоб поинтересовался:

— Ну как?

— Порядок.

— А-а...

— Намаялись с переездом?

— Да нет.

Он говорил, как обычно, кратко, но стремления поскорее прекратить разговор не чувствовалось. Живем порознь — вот у него и отлегло. Я уловил перемену и предложил:

— Как-нибудь вместе поужинаем?

Перед ответом повисла коротка пауза:

— Как-нибудь.

Что поделаешь... Хотя бы так.

В Асакуса мы поехали с Мамией через два дня.

— Ты серьезно хочешь? — обеспокоенно поинтересовался он.

Но я все пережил еще в больнице. Ни родители, ни Кей больше не появятся.

Мы вышли на станции метро Таварамати и пошли по Международной улице. Я еще раз пожалел об уходящем лете. Теперь даже под облаком смога чувствовалось дыхание осени. А у прохожих даже походка в жару иная. В это лето канули и отец, и мать, и Кей.

— Харада-сан, — серьезно обратился ко мне Мамия.

— Что?

— Ты ведь еще в больнице говорил, что хочешь приехать сюда?

— Да.

— Извини, что не сказал сразу, но... Четыре дня назад я съездил сюда на разведку.

— Вот как?

— Просто подумал, что так будет лучше.

— И что?

— Там было пусто.

Сердце сжалось от одиночества. Словно я безмолвно падал в глубокую пропасть.

— Твой старый дом сломали еще в мае, скоро снесут и соседние. Там будет офисное здание.