Чтение онлайн

– Может быть, все наоборот, – сказала она. – Может, для этого нужно сначала полюбить человека, до того, как ты многое узнаешь о нем. А потом, какие бы открытия ни произошли, любовь будет слишком сильной, чтобы из-за них разрушиться. – Она умолкла на минуту. – Конечно, такова материнская любовь, правда? Как ты объяснишь материнскую любовь? – Это был один из тех вопросов, которые задают, чтобы подчеркнуть невозможность ответа.

В конце нашего разговора я сказал ей, как сильно ее люблю, и пообещал, что расскажу ей, чем закончилась история Вандерлинденов. Потом пошел в библиотеку и сел перед огнем с бокалом вина. Корри тоже пришла, прыгнула мне на колени и замурлыкала, как обычно, пытаясь изобразить разговор. Так мы поболтали о том о сем некоторое время, пока я недопил вино и не поплелся наверх в спальню.

15

На следующий день примерно в час я поехал в больницу. Солнце сияло, несколько облаков походили на растрепанные шарики из ваты. Заглянув в палату, я обрадовался, что профессор снова пережил маленькое воскрешение, будто за ночь его душа просочилась обратно в тело.

– Хорошо, что вы пришли! – воскликнул он, пока я усаживался с кофе в руках. – Но у вас усталый вид.

Я понял, что он прав. Похоже, другие люди могут знать про нас больше, чем мы сами, потому что воспринимают подсознательный язык нашего тела.

– Наверное, я вчера слишком много выпил, – сказал я. – А еще мне приснился загадочный сон, который я не могу выбросить из головы.

– Расскажите, – попросил он. Вот почему еще Томас мне нравился: он был готов слушать о моих снах.

И я рассказал ему этот сон: я шел по улице к дому, и вдруг впервые заметил, что на некоторых старинных кленах вдоль тротуара вырезаны лица – будто огромные тотемы с Западного побережья снова пустили корни и ветки. Я поразился, обнаружив, что одно из этих лиц – моего отца. Он умер больше двадцати лет назад, когда я был далеко, путешествовал. Его лицо было вырезано как раз на высоте моего и казалось каким-то сучковатым, в нем было столько же древесного, сколько человеческого – скоро будет невозможно отличить его от самого ствола.

– Очень интересно, – сказал Томас, когда я закончил. – Полагаю, вы не читали «Nox Реrpetua»[3] Гильберто?

Я, как обычно, признался в собственном невежестве.

– Это – одна из популярных книг середины XVI века о снах, – сказал он. – Гильберто утверждает, что не ты выбираешь себе сны, а они выбирают тебя.

Я сказал, что эта идея мне что-то не нравится.

– Главная мысль этой книги, – сказал Томас, – заключается в том, что мир совсем не так рационален, как нам хотелось бы думать. По Гильберто, ночь подтверждает эту мысль. Когда наступает тьма, приходит сон, принося с собой безумие и ужас.

Эта идея мне тоже не понравилась.

– Конечно, в те давние времена, – сказал я, – в повседневной жизни было так много ужасов, что легко поверить в безумство мира.

Томас Вандерлинден покачал головой и посмотрел на меня так, как, должно быть, всегда смотрел на особенно тупых студентов.

– Конечно, это спорный вопрос, – сказал он. – Но, вероятно, доказать разумность мира тогда было намного проще, чем сейчас.

Я сидел в ожидании неизбежной лекции. Но он пожалел меня, и вместо этого снова заговорил о своей матери.

– Прежде всего, вас, конечно, удивило, почему она впустила незнакомца, – сказал он, – и почему она так никогда и не разрешила ему рассказать, кто он на самом деле.

– Да, действительно, – ответил я.

– Разумеется, я задал ей эти вопросы, – сказал Томас. – Она стала говорить, что единственный человек, который может на них ответить, – это ее муж, настоящий Роуленд Вандерлинден, и она хочет, чтобы я нашел его! Я был поражен, поскольку считал, что он уже наверняка умер. Я сказал ей, что это бессмысленно: учитывая, какой он был человек, можно смело заключить, что он умер и похоронен где-нибудь на другом краю света. Но даже если он жив – почему он должен захотеть ее увидеть спустя все эти годы? И почему он должен что-то знать о человеке, который постучал в дверь ее дома? – В уголках глаз Томаса заиграли ироничные лучики морщинок. – Но я зря терял время. Вы даже не представляете себе, насколько бесполезно было спорить с моей матерью, когда она приняла какое-нибудь решение. Она была очень упрямая женщина. Она просто повторяла: «Разыщи его! Привези его ко мне!»

Он потянулся к ящику тумбочки у кровати и вынул из него еще одну фотографию – на этот раз без рамки. И протянул ее мне.

– Она дала мне вот это. Она подумала, что это может мне как-то помочь, – сказал профессор, – хотя снимок сделан очень давно.

Передо мной была одна из тех старых фотографий – сепия с размытыми контурами. Мужчина в тропическом снаряжении – рубашка со множеством кармашков, белый пробковый шлем – стоял перед какими-то пирамидами. Загадочным образом на фотографии он выглядел ростом с пирамиды, и в то же время – таким маленьким и плоским, что помещался в ладонь. У него был серьезный вид; его худое лицо обросло щетиной. Рядом – палатки, по виду которых можно предположить, что они принадлежат археологической экспедиции.

– Вот так впервые, – сказал Томас, – я увидел настоящего Роуленда Вандерлиндена. В тот году меня был отпуск в университете; в моем распоряжении было достаточно времени. И вот с помощью этой фотографии я начал поиски.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РОУЛЕНД ВАНДЕРЛИНДЕН

Ибо кто не был поражен, пытаясь воскресить некий фрагмент прошлого, внезапным впечатлением, что он пробирается сквозь пепел; и потом – медленно возникающим пониманием, что наша сущность состоит из того – возможно, только из того, – что мы никогда не сможем восстановить из этих обломков?

Шерод Сантос

1

Это случилось в тот вечер, когда мать велела Томасу найти Роуленда Вандерлиндена и привезти его к ней. После того как Рейчел легла спать, Томас спросил совета у доктора Веббера. Тот уже оставил свою медицинскую практику и теперь был на пенсии; он переехал в дом Рейчел, чтобы смотреть за ней, пока она болеет.

Томас и доктор пили бренди и курили толстые сигары, сидя в библиотеке перед камином в просторных креслах, кожа на которых стала мягкой от времени; для начала сентября вечер был прохладным. Тяжелые парчовые шторы были по-вечернему задернуты.

В этой комнате хранилась большая часть тех книг, которые Томас прочел в молодости. Если существует некая геология мозга, то у Томаса таковая сформировалась именно здесь. Сама Рейчел никогда не была любительницей чтения, поэтому с тех пор, как он покинул дом, в библиотеке появилось мало нового. Ему было приятно думать, что он до сих пор мог бы ориентироваться среди этих полок с завязанными глазами и многие книги способен достать на ощупь. Иные – старые друзья, с которыми так приятно находиться рядом. Другие – трофеи, добытые в бою. Третьи олицетворяли поражения или незаконченные битвы.

Доктор Веббер пристально смотрел на него, выпуская струйки влажного сигарного дыма из темных ноздрей.

Томас привык к этим зеленым глазам, которым была присуща некоторая плоскость, как будто у них отсутствует одно из измерений. Веббер казался Томасу древним стариком, хотя в действительности был всего на несколько лет старше Рейчел. Кожа да кости – худые ноги казались еще более худыми из-за полосатых брюк; худые жилистые руки; худое костистое лицо, тонкий длинный нос.

Худое все, кроме губ, что втягивали сейчас сигарный дым. Они были толстые, красные и влажные – губы человека, который однажды (Томас сам это слышал) сказал его матери: «Единственная причина, по которой я хотел бы вновь обрести невинность, – чтобы иметь удовольствие снова ее потерять». Она тогда рассмеялась.