Чтение онлайн

– Слушайте, может, не будем сейчас об этом, а? – пытаюсь разрядить ситуацию я.

– А тебя, фраерок залетный, я вообще в первый раз вижу, – хмурится Кожуховский пахан.

– Этот залетный фраерок, возможно, стоит всех твоих людей вместе взятых, – опережает Данилов колкость, готовую уже сорваться с моего языка. – Я его в деле видел и за слова свои отвечаю.

– Да ну?! – прищуренные глаза недоверчиво и внимательно разглядывают меня. Заметно, что Борман – прожженный циник, возглавлять бандитскую общину должен именно такой человек. – Проверим? – улыбается он. – Все мои ребята против него одного?

– Не боишься ребят потерять? – это я уже не удерживаюсь, чтобы съязвить. Да, не в том мы положении, чтобы так борзеть перед бандюками, но мне уже все равно. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

– О-хо, одно могу сказать – ты парень смелый, – кивает Борман. – И что же, за свой длинный язык ты в кутузку Конфедерации попал, али еще как нагрешил?

– У меня нет идеалов, я – наемник.

Разговор самым неожиданным образом прерывает заскрипевшая дверь.

– Ну, гости дорогие… – фраза остается незаконченной, графин с сивухой и стопки падают на пол из внезапно ослабевших рук вошедшего Веденеева. Звенит разбитое стекло, чертыхается Глава Конфедерации Печатников, судорожно пытающийся выдернуть ствол из кобуры на поясе. И в этой суматохе, которая отвлекла всех действующих лиц, я реагирую первым.

Нож бравые ребята с Кожуховской опрометчиво оставили при мне, не забрали. За такую оплошность и пострадал Андрей Павлович. Миг – и рукоять уже торчит из его шеи, а Веденеев булькает, заливая все вокруг хлещущей кровью, и медленно оседает на пол.

– Готов, касатик, – хмуро констатирует Борман и вздыхает. – Что же ты, падла, делаешь?! – это уже, очевидно, мне.

Веденеев последний раз дергается и замирает навсегда. В коридоре я вижу ошарашенное лицо Корниенко, он держится за стену, тяжело дышит и не верит своему счастью. Только что его хозяин, изверг и жестокий человек, отправился туда, откуда не возвращаются. И я вижу бледную тень улыбки на его лице.

– Зови Хомова, – говорит ему Данилов. – Он ведь сейчас за старшего у сталкеров?

Корниенко кивает и растворяется в полумраке коридора.

– Значит, переворот? – озадаченно спрашивает Ивана главарь кожуховских бандитов.

– Просто вскрываем нарыв на здоровом теле, только и всего, – хмыкает в ответ Данилов. – Чтобы дальше не гнило!

Через полчаса вся станция гудит, словно улей, по которому ударили палкой. Какой бы правитель не находился у руля, какую бы политику не проводил, но любой переворот бросает общество в пучину неопределенности. Первые дни – самые тяжелые: надо объяснить народу, каким на самом деле человеком был прежний глава, как он поступал с неугодными ему, что происходило в застенках и какие решения принимал руководитель. А также как можно скорее успокоить настроения, так как находящаяся в состоянии неопределенности община – лакомый кусочек для ее соседей. Действовать нужно максимально быстро.

Мы с Даниловым стоим на платформе, все от мала до велика высыпали из палаток, пришли сюда с ферм, бросив работу. Не хватает разве что некоторых сталкеров, которые ушли в рейд и не знают, что сейчас здесь происходит. Борман со своим десятком головорезов поодаль, заинтересованно разглядывают движуху. Наверняка, одноглазый бандит уже проворачивает в уме различные варианты, ищет себе выгоду в сложившейся ситуации. Мне, собственно, плевать на то, что происходит вокруг. Я на свободе – а это главное!

– Лишь бы не допустить разброда в умах жителей, не хватало нам еще гражданской войны, – тихо говорит мне Иван.

– Поговори со сталкерами, думаю, вы знаете, что нужно делать.

Данилов кивает.

– Какие у тебя планы?

Я пожимаю плечами:

– Убраться отсюда. Больше мне на ваших Печатниках делать нечего.

– Тобой заинтересовался Борман. Говорит, у него есть какое-то дело, и с оплатой не обидит. Если интересно – велкам!

– Тут уж мне лучше полагаться на твое мнение, ты его лучше знаешь. Можно иметь дело с одноглазым, или лучше не связываться?

Иван хмурится.

– Признаться честно, он никогда мне не нравился, как и вся его шайка. Но платил всегда. Услуга за услугу. Так уж повелось, что на Кожуховской засели бандиты. Они платят нам нечто вроде дани, а мы закрываем глаза на многие их делишки: наркотики, грабеж, даже торговлю людьми. Так было всегда.

– И сейчас так будет?

– Не знаю, – честно отвечает Данилов. – Нам бы сперва этот день продержаться.

Иван рассказывает мне еще немного про кожуховцев: как год назад одноглазый Борис, получивший кличку Борман, пришел к власти путем сложных махинаций. Как случилось несколько бунтов, подавленных Конфедерацией Печатников, пока стороны не договорились между собой о плате. Как объявился на Кожуховской этот гигант Джабба, которого, по слухам, женщина родила от выродка с Филевской линии, и почти сразу стал правой рукой Бормана. Как Немов, прежний командир сталкеров, пытался бороться с этой заразой на станции, искоренить бандитов, но его затея провалилась. Каждому руководителю Конфедерации были выгодны щедрые вливания от бандитов. Деньги не пахнут – это аксиома, не теряющая актуальности в любое время.

А спустя некоторое время ко мне подходит сам Борман и уводит в сторонку поговорить о делах. Одноглазый начинает издалека:

– Уважаемый, у нас было небольшое недопонимание. Надеюсь, это в прошлом?

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – усмехаюсь я, глядя на одноглазого.

Борман проглатывает мои слова или просто не обращает на них внимание.

– Дело есть, – заговорщически подмигивает он.

– Давай ближе к сути? – мне сейчас совсем не хочется болтать.

– К сути, так к сути. Нужно принести одну вещь с поверхности, она недалеко от нашей Кожуховской. Но есть некоторые… эм… сложности. Оплата: три сотни патронов, двадцать процентов до, восемьдесят после.

– Сорок и шестьдесят, – машинально отвечаю я. – Что за сложности?

– Тридцать и семьдесят, – кивает Борман. – Сложности мистического свойства, а мои люди суеверные, людей во плоти и крови не боятся, а вот перед аномалиями и мистикой пасуют. Ну что, по рукам? По дороге на Кожуховскую расскажу подробнее.

Станция Кожуховская и окрестности

Головорезам на транспорте приходится подвинуться – обратно личная дрезина Бормана везет на одного больше. Джабба недовольно ворчит: он один занимает целых два свободных места. Трясемся в тесноте. Мрак развеивает прикрученный впереди фонарь. Изредка доносится шорох десятков ног – обитатели темных туннелей не дремлют, шныряют, разбегаются от шума дрезины, попискивают в темноте. Свет фонаря время от времени выхватывает их красные глазки-бусины. Такие крысы не опасны, на своем веку я видал особей покрупнее и пострашнее, а эти мало чем отличаются от тех, что водились до войны.

Вдоль стен свисают обрывки кабелей, паутина, обросшая пылью, воздух затхлый, пахнет сыростью. Гудят рельсы, стучат на стыках колеса мотодрезины. Мы движемся медленно, почти крадемся в неприветливом туннеле. У меня ощущение, что я пешком дошел бы быстрее.

– Лысый, чё там с твоей историей? Ты в прошлый раз недорассказал, – подает голос один из бандитов – ехать в гнетущем молчании ему явно не хочется.

Парень с бритой головой тут же оживляется:

– Точняк, братуха! Слухайте. Пришел Пахом в тот лес, где приятеля потерял. Хотел рюкзак его себе схапать, там же все наворованное было, негоже добру пропадать. Нашел ту самую поляну. Ходил-ходил, нет ничего. Будто спер кто-то. Блин, думает Пахом, побывал, что ли, до меня уже кто-то, и слямзил рюкзачок? Расстроился, в натуре. Там же фильтры, антибиотики – все самое ценное забрали с другом из тайника. В общем, порыскал Пахом, пошебуршил и только собрался уходить, как слышит – копошится кто-то в корнях дуба. Он, значит, оружие на изготовку, и туда, пригибаясь, – вжик. Спрятался за камнем и стал глядеть. Видит, показался из лаза под деревом человек. Глядь – а это кореш его сгинувший. Пахом обрадовался и хотел уже броситься навстречу, обнять кореша, да заметил вовремя, что странно выглядит его друг, и двигается странно, и ведет себя по-иному. Пригляделся лучше – и волосы у него дыбом встали. Оказывается, какая-то тварина лесная, неведомая, содрала кожу с лица кореша и натянула кое-как на свою морду, оттого и выглядело лицо каким-то перекошенным. А на одной щеке кожа лопнула, и шевелилось под ней что-то блестящее, да слизь сочилась. А над тварью этой мухи или жуки летали, величиной с патрон двенадцатого калибра. Пахом тогда так пересрал, что летел-скакал по кочкам лесным, потом через кварталы, и ни один мутант местный догнать не смог. Добежал до станции, снимает противогаз, – седой, как старик, вплоть до бровей. А наверх уходил черный, как уголек.

– Ну ты здоров заливать, Лысый! Я уж думал, история правдивая какая, а ты нам тут сказки задвигаешь! – возмущается Борман.

– Но Пахом действительно однажды вернулся с ходки полностью седым, – говорит кто-то из бандитов, и все разом вдруг замолкают.

Так же молча въезжаем на станцию. Оглядываюсь: колонн нет, одно сплошное пространство под полукруглым, черным от копоти сводом. Везде мусор и грязь, на платформе тут и там беспорядочно разбросаны палатки и жилища из гнилых фанерных листов, в центре расчищено небольшое пространство, на котором пылает большой костер и жарится на вертеле свинья. По станции разносится аромат жареного мяса, но он не перебивает вонь, уже впитавшуюся в стены. Слоняются братки всевозможных мастей, с чудовищными татуировками, лысые и патлатые, с щетиной и без растительности на лице, с кольцами в ушах и носу, щербатые, сутулые. Есть и здоровые молодчики, больше похожие на скинхедов, и женщины, все больше под стать своим мужчинам. Бандитский рассадник, одним словом. Находиться здесь не очень приятно, это точно не мое окружение. Наскоро сжевав кусок мяса, запив его кружкой слабо подкрашенного кипятка и получив от Бормана последние инструкции, я отправляюсь в свое очередное приключение. Бандиты вручают мне старенький «калаш» и любезно провожают до гермоворот. Некоторые украдкой крутят пальцем у виска – дескать, только идиот решится взяться за подобное задание. Я посмеиваюсь про себя: знали бы они, через какую мясорубку я уже прошел, может быть, вели себя почтительнее. А всякой мистикой меня не проймешь, бывалые мы.