Чтение онлайн

— А сейчас?

Эстер наблюдает за нами, не выказывая ни малейших признаков беспокойства или желания расслышать, о чем мы шепчемся, стоя на пороге ее комнаты. За стенами мансарды не слышно ни единого шороха, словно они не пропускают звуков, и даже ночной воздух не просачивается сквозь прореху в потолке, которую я так и не успел заделать. Кажется, мир погрузился в безвременье.

Генри медлит, а затем произносит:

— Не знаю… Я вижу образы, но они… зыбкие, словно пламя свечи. Они не являются истинным отражением того, что находится передо мной. Но, может быть, это обман чувств. Или же мои старые глаза видят то, что я ожидал увидеть: природу этого Существа — его истинную природу… — Он умолкает, неуверенно покачивая головой.

Теперь я делаю шаг вперед.

— Его истинная природа — быть свободным, — говорю я, подходя ближе.

Не настолько близко, чтобы оно могло дотянуться до меня, но достаточно близко, чтобы почувствовать запах розмариновой припарки, которой накануне я перевязал ссадину от кандалов у него на лодыжке. Я опускаюсь на одно колено. Движение причиняет мне боль — слышно, как хрустит сустав.

— Не так ли? — говорю я, заглядывая ей в глаза снизу вверх.

Но я обращаюсь не к моей сестре. Мои глаза встречаются с глазами древнего Существа. Я ищу согласие в его взгляде или опровержение.

— Люди отворачиваются от подлинного величия, — раздается голос, в котором для меня таится беспредельный ужас, — они делают это из страха, и из страха перед страхом люди отдают себя вещам мелким и незначительным. Они сбиваются в колонии, селятся в городах, толпами снуют по улицам, словно муравьи в муравейнике. Люди творят себе новых богов. Они накапливают и накапливают знания, воображая, будто таким образом сумеют сдержать наступление тьмы, которой страшатся. Тогда как люди должны принять ее и заключить в свои объятия. Им следует бежать вовсе не от тьмы, но страшиться огня. Они сомневаются в существовании вечно пылающего огня и доверяют свету собственного разума. Но они ошибаются. Они не видят основания мира, им доступен лишь хаос.

— Ты хочешь обрести свободу? — повторяю я свой вопрос. — И если я освобожу тебя, что ты будешь делать?

Генри шагает вперед и оказывается рядом со мной в круге света.

— Теперь я вижу, — тихо произносит он. — Хаос растет. Существо будет сокрыто до той поры, пока мир не погрузится в сумерки, а солнечный диск не станет черным как уголь и все вокруг наполнится холодом и мраком. Левиафан вздымает волны, словно величественные дворцы. Они вырастают выше гор и разливаются потом, захватывая континенты. Настанет день, и суша погрузится в море, но Существо останется. Затем наступит его смерть, а за нею — смерть богов.

Мэри бросается к брату. Она успевает поддержать Генри, когда тот без чувств валится на пол. Я поднимаюсь с колена, во всяком случае — пытаюсь, и мы вместе удерживаем Генри, тело которого сотрясают судороги.

Прошла неделя. Мы возвращаемся в Норфолк. Мы путешествуем тайно, в крытой повозке, и передвигаемся исключительно рано утром, на рассвете, и вечером, когда сгущаются сумерки. Наш путь лежит в те места, где я потерпел неудачу. Здесь я обрек Эстер на то, чтобы ее тело и душа стали сосудом, в котором заключено зло.

Зло. Так поступали люди на протяжении тысячелетий, и так, по всей вероятности, будут поступать до скончания мира. Я использую слова, смысла которых не понимаю. Эти слова обозначают силы, лежащие на таких глубинах, куда мне не суждено заглянуть. «Возможно, нам нужны новые слова», — думаю я, когда мы оставляем повозку, и веду сестру через дюны к морю.

Кроме нас на берегу никого. Генри мы оставили дома. Мэри опасается за его рассудок. Но, может быть, нас все-таки четверо? Как знать, не стоит ли где-то поблизости Мильтон. Завидев нашу процессию, он настораживается, медлит, а затем подходит к нам.

Вдоль побережья тянется длинная цепь холмов из красного песчаника. Из тех же красноватых камней сложена деревенская церковь. Деревня осталась у нас за спиной, но церковная колокольня видна с пляжа. Берег в этих местах подвергается постоянным атакам ветра, дующего со стороны моря, в результате он оказался сплошь изрезан небольшими бухточками в форме подковы. Холмы с их сыпучими склонами тоже отступают назад, давая простор буйно разросшейся траве, чем дальше от кромки воды, тем выше поднимаются зеленые стебли. Я отчетливо помню эти скалы и эту бухту, омываемую волнами Северного моря. В сотнях миль отсюда находится Дания, а дальше — обширные земли, о которых мне мало что известно. Бухта выглядит как и тогда, только море сегодня тихое и спокойное, словно Бог склонился над водами и разгладил их ладонью.

Но я изменился. Слишком много лет отделяет нас от того дня. В последний раз я стоял здесь двадцатилетним юношей, полным сомнений среди мира, живущего суевериями. Сегодня я вернулся восьмидесятилетним стариком, человеком веры в век сомнений.

Мы приближаемся к воде. Я втягиваю ноздрями острый запах моря. Внезапно Эстер вырывается из моих рук и бежит вперед. Ее босые ступни легко скользят по мелкой гальке и желтовато-красному песку. Мэри хочет окликнуть сестру, но я останавливаю:

— Пусть идет.

Когда Эстер добегает до полосы выброшенных на берег черных блестящих водорослей и мелких пенящихся лужиц, она замирает.

Я иду к ней. Звуки растворились, я слышу только собственное дыхание и хруст гальки под ногами. Эстер-Существо не оборачивается.

«Вот я, Господь! Вот мои последние силы. Я сберег их для Эстер, как она хранила для Тебя свои силы».

Тишину нарушают лишь одинокие крики парящей над морем крачки. Я смотрю на свои руки, на мозоли и узловатые вены, на красные припухшие суставы, и вижу жизнь, долгую историю моего странствия — бесценный дар, который был дан мне. Как я потратил его? Что за нить вплел я в гобелен времени — нить моих часов, дней и лет — и могу ли я претендовать на то, что был более искусным ткачом, чем любой другой человек?

Я останавливаюсь за спиной у Эстер, совсем близко, чтобы запустить руку ей в волосы и резко запрокинуть голову, а другой рукой, напрягая последние силы, рвануть за плечи и свернуть сестре шею. Она падает там, где стоит, — легко опускается к моим ногам, — сломанная птица в белом оперении, распластанная на грязном песке. Я тоже падаю на колени рядом с ней, поворачиваю голову сестры в естественное положение, расправляю складки на платье, приглаживаю ладонями волосы и шепчу слова утешения и печали, которых никогда не бывает достаточно.

Звуки возвращаются. Что я слышу? Нечто похожее на едва различимый вздох облегчения, означающий, что желанная свобода обретена. Я поднимаю глаза и всматриваюсь в безбрежную гладь залива. Что это? Какая-то черная тень. Нечто огромное, извиваясь кольцами, плывет по воздуху, наслаждаясь свободным движением, оно возвращается в древнее сердце моря.

Мэри подходит ко мне. Помогает подняться на ноги и берет меня за руку.

Там, в просвете между темной полоской воды и полосой светлых облаков, между Небом и преисподней, перед нами предстает он — величественный и ужасный. Пучина расступается, могучее тело на миг зависает над провалом, прежде чем рухнуть вниз и исчезнуть в сомкнувшихся волнах, словно его никогда и не было.