Чтение онлайн

В 1930-е годы некоторые американские интеллектуалы восхищались фашизмом, сокрушаясь о невозможности воплотить столь рациональную систему в такой индивидуалистской стране, как США. Nation, к тому времени уже социалистский журнал, находил, что “Новый курс в США, новые формы экономической организации в Германии и Италии, а также плановая экономика Советского Союза” — это признаки тенденции, ведущей к тому, что “народы и группы, капитал и труд будут требовать большей безопасности, чем та, которую может дать система свободной конкуренции”. После того как фашизм, ассоциирующийся с именами Гитлера и Муссолини, оказался дискредитирован, этатистские интеллектуалы придумали новые названия для централизованного планирования в системе формально частной собственности: французское “индикативное планирование” 1960-х годов, “национальное экономическое планирование”, предлагавшееся экономистом Василием Леонтьевым и профсоюзным лидером Леонардом Вудкоком в 1970-х годах, “экономическая демократия” Тома Хейдена и Дерека Ширера, политика реиндустриализации Феликса Рогатина и Роберта Райха и политика “конкуренции”, также расхваливавшаяся Райхом. По мере того как каждый из этих вариантов оказывался дискредитирован, интеллектуалы меняли названия и переходили к другому плану, отличавшемуся от предыдущих лишь внешними деталями. Но каждый план непременно предусматривал создание в государственном аппарате рабочих мест для интеллектуалов, которые должны были рационально определять, что нужно обществу, и соответствующим образом направлять экономическую деятельность каждого члена общества.

Несмотря на растущее разочарование в большом правительстве, легенда о Граале планирования в кругах интеллектуалов еще жива. Чем, как не централизованным планом для 1/7 части американской экономики, была реформа здравоохранения, предложенная Клинтоном? И это не единственный пример того, как президент Клинтон был очарован идеей планирования. В одном оставшемся незамеченным комментарии в ходе кампании 1992 года он высказал поразительный взгляд на способность и обязанность государства планировать экономику:

После выборов советник президента Айра Мэгазайнер конкретизировал это общее видение: конверсия оборонной промышленности потребует составления двадцатилетнего плана, разработанного правительственными комитетами, “детализированного организационного плана… чтобы спланировать, как конкретно такого рода предложение может быть реализовано”. Как вы помните, пятилетние планы в Советском Союзе не оправдали ожиданий; может, для этой задачи будет достаточно двадцатилетнего плана.

Вторая причина привлекательности государственной власти для интеллектуалов связана с представлением, что для строительства утопии на земле не существует никаких естественных преград; Томас Соуэл называет это представлением о безграничных возможностях человека. После двух веков непрерывного и быстрого развития знания, увеличения продолжительности и уровня жизни, не имеющих аналогов в истории человечества, распространенность подобных взглядов в конце XX века вполне объяснима. Это отношение выражено в популярной фразе: “Если мы можем отправить человека на

Луну, почему мы не можем излечивать рак, покончить с расизмом, платить учителям больше, чем кинозвездам, остановить загрязнение окружающей среды?” В конце концов, за последние 200 лет изобретательность человека перенесла нас из жизни “отвратительной, жестокой и короткой” в общество, победившее множество страшных болезней, открывшее простор для путешествий и аккумулировавшее невероятный запас знаний. Однако, чтобы добиться всего этого, одного желания было недостаточно; требовалось приложить усилия, физические и интеллектуальные, а кроме того, все это возникло в условиях социальной системы, в значительной степени основанной на принципе господства права, частной собственности и свободе личности.

В качестве примера вульгарной версии представления о безграничных возможностях человека можно привести надпись на бамперной наклейке, попавшуюся мне на глаза в окрестностях Вашингтона: “Требуйте лекарства от СПИДа”. Ну разумеется, как жестоко со стороны корпораций, общества, государства и кого там еще до сих пор не подарить нам лекарство от СПИДа. Давайте требовать его. Если мы можем отправить человека на Луну, мы сможем найти лекарство от СПИДа. Более утонченные сторонники представления о безграничных возможностях человека посмеются над столь наивной убежденностью; в конце концов, они же интеллектуалы. Однако и они не могут понять, что существуют границы человеческого знания, которые не позволяют нам решить все проблемы сразу. Их широковещательным планам чужды какие-либо компромиссы.

Ну и наконец, многие отказывают либертарианским представлениям о свободном обществе в рациональности, так как не верят в достаточность сил саморегулирования. Карл Маркс, блестящий, хоть и глубоко заблуждавшийся ученый, сетовал на “анархию капиталистического производства”. Однако, похоже, все так и есть. В великом обществе миллионы людей занимаются своими повседневными делами без всякого единого плана. Каждый день одни фирмы открываются, другие закрываются, одних людей принимают на работу, других увольняют. В одно и то же время несколько разных компаний разрабатывают схожие или даже совершенно одинаковые продукты, чтобы предложить их потребителям: Интернет-браузеры, рестораны быстрого питания или лекарства, снимающие боль в сердце. Может, было бы разумнее, чтобы центральная власть выбирала одну компанию для выполнения каждого проекта и следила за тем, чтобы все компании вкладывали ресурсы в действительно важные проекты, а не в производство клонов кукол Барби или новых оттенков для “шевроле”? Нет, не разумнее, и именно это так трудно понять интеллектуалам. Рыночный процесс координирует экономическую деятельность гораздо лучше всякого плана. И это еще слишком мягко сказано. Ни один план не мог бы дать нам того уровня жизни, которым мы наслаждаемся сегодня. Только кажущийся хаотичным рыночный процесс может координировать желания и возможности тысяч, миллионов, миллиардов людей, обеспечивая постоянно повышающийся уровень жизни для всего общества.

Неспособность понять это ведет к тому, что Фридрих Хайек назвал пагубной самонадеянностью, — идее, что умные люди могут спланировать экономическую систему, которая будет лучше, чем непланируемый неупорядоченный рынок. Это представление удивительно живуче.

Апофеоз государственной власти — война. В войне сила государства не скрыта и не завуалирована; она вся на виду. Война творит ад на земле, кошмар разрушения в масштабах, немыслимых при иных обстоятельствах. Не имеет значения, сколько ненависти иногда одни люди могут испытывать к другим, — трудно постичь, почему страны так часто идут войной друг на друга. Но расчеты правящего класса могут отличаться от расчетов простых людей. Война часто распространяет власть государства на завоеванные народы. Однако она в состоянии усилить государственную власть и без захвата новых территорий. (Конечно, проигрыш в войне может свалить правящий класс, так что развязывание войны — это азартная игра, но стоящий на кону приз достаточно хорош, чтобы привлечь игроков.)

Классические либералы давно поняли связь между войной и государственной властью. Томас Пейн писал: наблюдение за деятельностью британского правительства заставляет сделать вывод, что “не налоги повышаются, чтобы вести войну, а войны развязываются, чтобы продолжать собирать налоги”. То есть английское и другие европейские правительства создавали видимость конфликта для того, чтобы “налогами обчистить карманы своих подданных”. Либерал начала XX века Рэндольф Боурн выразился просто: “Война — это здоровье государства”, единственный способ пробудить стадный инстинкт в свободных людях и лучший способ расширить полномочия правительства.

История США служит тому прекрасной иллюстрацией. Во время войн, в первую очередь в период Гражданской войны, затем Первой мировой и Второй мировой, происходил серьезный рост федеральных расходов, налогообложения и регулирования. Война угрожает самому существованию общества, поэтому даже американцы, либертарианцы от природы, в такое время проявляют большую склонность мириться с требованиями государства — и суды соглашаются санкционировать неконституционное расширение федеральной власти. После того как чрезвычайная ситуация заканчивается, правительство уже не отдает захваченные полномочия, а суды соглашаются, что прецедент был создан, и государство с комфортом обустраивается в новых, более обширных владениях. Во время крупных американских войн федеральный бюджет возрастал в 10 или 20 раз, после окончания войны уменьшался, но никогда не доходил до первоначального уровня. Возьмите, к примеру, Первую мировую войну: в 1916 году федеральные расходы составляли 713 млн долларов, а в 1919 году выросли до почти 19 млрд долларов. И в дальнейшем никогда не падали ниже 2,9 млрд долларов.

Дело, однако, не только в деньгах. Во время войны расширение власти государства принимает такие формы, как призыв в армию, подоходное налогообложение, непосредственное удержание налогов из начисляемых доходов, регулирование цен и ставок заработной платы, регулирование арендной платы за жилье, цензура, подавление инакомыслия и “сухой закон”, законодательно оформленный в 1917 году. Первая мировая война стала одной из величайших катастроф в истории: в Европе она прервала период относительного мира, длившийся 99 лет, остановила беспрецедентный экономический прогресс и привела к подъему коммунизма в России и нацизма в Германии, а также стала прологом к еще более масштабной катастрофе — Второй мировой войне. Для США последствия были гораздо менее драматичными, но все равно заслуживают внимания: всего за два года участия США в войне президент Вудро Вильсон и Конгресс создали Совет национальной безопасности, Администрацию США по продовольствию, Администрацию США по топливу, Совет военной промышленности, Чрезвычайную военно-морскую корпорацию, Корпорацию США по зерну, Корпорацию США по жилью и Корпорацию по военному финансированию. Кроме того, Вильсон национализировал железные дороги. Это был грандиозный скачок к мегагосударству, под гнетом которого мы сейчас страдаем, и без войны он был бы невозможен.