Чтение онлайн

Людям повезло больше, агенты Гришечкин и Белоконь добрались до помещения, из которого выпрыгнул сбежавший арестант, и обнаружили внутри едва живого мужчину лет сорока, со шрамом, ведущим от виска к шее, с короткими седыми волосами и небольшой бородкой. Этот человек был в картотеке уголовного розыска, которую Гришечкин знал назубок, его звали Пастухов Георгий Павлович, и проходил он несколько лет назад по делу спекулянта Фальберга сперва подозреваемым, а потом свидетелем. Как Пастухов очутился в корпусе, который только готовились открыть, ни дежурные, ни сторожа объяснить не смогли, мужчину переместили в нормальную палату под наблюдение врачей, с наказом тут же сообщить на Комаровскую, 15, как только он придёт в сознание. Гришечкин, вернувшись в управление, ещё раз картотеку проверил, Пастухов числился снабженцем банно-прачечного комбината горкомхоза, который находился на улице Некрасовской, и проживал там же, по соседству. Агент чувствовал, Пастухов во всём этом замешан, но ни допросить, ни доказать не мог. Оставалось найти Травина и выяснить, какую роль играл скромный коммунальный служащий в его побеге.

Травина, когда привезли в управление угрозыска, сфотографировали, но дежурный не был таким же талантливым фотографом, как Федя Туляк, лицо на карточке получилось смазанным и на себя мало похожим. Этот портрет размножили, и разослали в отделения милиции, вместе со словесным описанием, однако до утра понедельника поиски сбежавшего ничего не дали.

В понедельник к Зорькину заявились сотрудники ОГПУ и потребовали выдать им задержанного Травина.

Нейман мог бы поинтересоваться Травиным в воскресенье, но в субботу вечером начальнику окротдела Берману пришла телеграмма, где говорилось, что во вторник, 23 апреля, во Владивосток прибывает из Москвы особоуполномоченный коллегии ОГПУ, с проверкой обстоятельств уничтожения оперативной группы ИНО. Особоуполномоченного раньше следующей субботы не ждали, поэтому всё воскресенье личный состав контрразведывательного отделения описывал и готовил материалы. Богданов курил папиросу за папиросой, в кабинет, казалось, набился туман с улицы, и не желал уходить, в этом тумане появлялись и исчезали люди с папками, коробками и рулонами киноплёнки. Маша с тёмными кругами под глазами беспрестанно отвечала на вызовы коммутатора. Нейман тоже много курил, метался от улицы Дзержинского до Ленинской, нужен был шофёр, но он пропал вместе с машиной оперативной группы, отпросился на выходной, сославшись на болезнь близкого родственника, а по домашнему адресу ещё не появился.

К утру понедельника всё было рассортировано и разложено, контору «Совкино» снова опечатали, и оставили вооружённую охрану. Нейман спал всего полтора часа, только к завтраку сообразил, что у него остался неоформленный свидетель, он же японский шпион, взял с собой Богословского и пешком отправился в управление уголовного розыска, благо дворами дойти можно было за несколько минут.

— За это под суд пойдёте, — из-за рези в глазах инспектор Зорькин расплывался в блеклое пятно, голос у уполномоченного был тихий и безэмоциональный, — дело политическое, имейте ввиду. Сбежавший арестант, охрана поставлена кое-как, тут выговором не отделаетесь.

— А раньше сказать не могли? — парировал инспектор, который спал немногим дольше, после очень крепкого чая и двух пачек папирос чувствовал тошноту и головокружение, — мы его не арестовывали, между прочим, оставили на ночь, чтобы товарищ не заблудился в темноте, а потом вон как вышло. Так что вины с себя мы не снимаем, но и вашей толика имеется.

Положение спас субинспектор Берсеньев, который очень вовремя заглянул в кабинет и доложил, что в частном доме на Ростовской улице, на мысе Чуркин, неподалёку от водонапорной башни, случайными прохожими найден труп мужчины. Милиция у мертвеца обнаружила служебное удостоверение шофёра окружного отдела ОГПУ Ляшенко Германа Исидоровича. Эта новость должна была заставить Неймана прийти в себя, но он уцепился за пограничное состояние, и даже хотел представить, будто спит, и этот кошмар ему только снится.

Только всё происходило наяву. Берсеньев отдал ему удостоверение, которое действительно принадлежало отпросившемуся шофёру, инспектор одолжил автомобиль, сотрудники ОГПУ вместе с агентами угрозыска отправились по адресу.

Уголовный розыск в дела, связанные с сотрудниками политического управления, не вмешивался, поэтому Берсеньев ограничился тем, что выставил охрану. Большой одноэтажный дом одними окнами выходил на грунтовую дорогу, которую кое-где присыпали щебёнкой, а другими — на поле, и соседей не имел. По документам он принадлежал Семёновой Г. С., которая по данным отделения милиции вот уже год проживала в Николо-Уссурийске. Труп шофёра лежал возле разбитого окна, в руке Ляшенко сжимал деревяшку с обломанным концом, перепачканную кровью. На жилом этаже нашли мёртвого мужчину азиатской наружности, с выбитым глазом и пистолетом в правой руке, а в подвале — второго такого же мужчину, с распоротым горлом. На первый взгляд выходило, что Ляшенко зачем-то убил одного азиата, потом ткнул деревяшкой в глаз второму, попытался сбежать, но второй азиат, не до конца умерщвлённый, выстрелил ему в спину, и затем уже помер, как было указано в протоколе, «от обезглазивания».

В подвале также обнаружился чан с морской водой, непонятно для чего там стоящий. Нейман и Богословский вначале обыскали дом, а потом пригласили агента Гришечкина, который в одном из мертвецов опознал работника корейской ткацкой артели Ким Шоль Нама. К этому времени подтянулись сотрудники оперативного отделения — описывать, фотографировать и замерять.

Через несколько часов выяснилось, что отпечатки, снятые с бака в подвале, принадлежали японцу, утонувшему на прошлой неделе, а отпечатки Шоль Нама совпали с теми, что были найдены в квартире оперативной группы ИНО. Дело приобретало новый оборот, непонятная смерть рядового сотрудника ОГПУ превращалась в хитрую операцию по поиску виновных в смерти Петрова и его подчинённых. В управлении угрозыска затребовали все документы по смерти Ляписа, по банде Хромого и по корейским национальным клубам, а агентов Гришечкина и Леймана допрашивали до поздней ночи. Затем взялись за Фёдора Туляка, но почти ничего не добились, фотограф сидел с мечтательным видом и отвечал невпопад. Во вторник ближе к полудню места в допросной заняли сами сотрудники окротдела, а напротив них расположились помощники особоуполномоченного, молодые люди с резкими манерами.

О Травине в очередной раз вспомнили только в среду. Точнее, он сам напомнил о себе.

— Всё рассказал, как договаривались, — Нейман сидел напротив Богданова, облокотившись о бёдра и наклонив голову, выглядел уполномоченный помято и устало, от хронического недосыпа его мутило. — Боялся, что про двадцатый спрашивать начнут, Ляшенко у меня в разведотделе служил тогда, вместе с этими двумя корейцами. Я, представь, их только по подсказке вспомнил, они же все на одно лицо, если не приглядываться.

— Так уж сразу и не признал? — недоверчиво спросил хозяин кабинета.

— Представь себе, если бы не легавый, не узнал, у одного рожа вся разворочена была, у другого тоже не лучше с физиономией дела вышли, да ещё ночь не спал. А когда его этот агент опознал, тогда да, вспомнил. Но это не суть важно, товарища Кюзиса такие мелочи древние не интересуют, ему сейчас шпионскую организацию подавай, да побольше, с национальным охватом. Даже похвалили, мол, документы подшиты аккуратно, слухов не допустили, с уголовным розыском сработали как нужно, и убийц нашли, хоть нас и не просили. Поинтересовались, что я собираюсь дальше делать, так я за границу попросился, подальше от всего этого. Обещали рассмотреть.

Богданов кивнул, потянулся к папиросам, вспомнил, что вчера обещал жене не дымить до обеда, отдёрнул было руку, плюнул, всё же закурил, взял в руки протокол собственного допроса, и непонятно зачем начал изучать. Особоуполномоченный коллегии ОГПУ Кюзис приехал в сопровождении двух помощников, которые умело выворачивали местные кадры наизнанку. Самого Богданова сперва напоили отличным горячим чаем, а после допрашивали три часа, не позволяя выйти в уборную, причём делали это деликатно, даже с шутками. У начальника КРО сложилось впечатление, что они подозревали всех сотрудников окротдела.

В кабинет без стука заглянула Маша, увидела, что муж курит, кашлянула, папироса тут же полетела в пепельницу.

— Боря, ты же обещал! Володя, плохо выглядишь, тебе бы поспать. Тут товарищ пришёл, тебя спрашивает, — Мария Ильинична выглядела загадочной, — я к нему спустилась, и привела сюда.

— Кто такой? — поинтересовался Нейман.

— Очень милый молодой человек, между прочим. Интеллигентный, даже руку мне хотел поцеловать, не то, что ты, Боренька, не дождёшься никогда от тебя знаков внимания.

— Машенька, умоляю, давай без этих дамских штучек, просто скажи, что ему нужно, — Боренька раздражённо отбросил протокол, чуть было не опрокинув пепельницу с дымящимся окурком, потёр лоб, пытаясь выгнать из черепушки головную боль, — таинственность твоя сейчас ну совсем не к месту. И мы важными делами заняты, между прочим.

— Дураки, — обиделась Машенька, — Травин пришёл, который японский шпион. Ну так Володя считает, да, Владимир Абрамыч? Вот он к тебе собственной персоной заявился. Говорит, что забыли про него, а он, между прочим, важные сведения имеет. Представляешь, его похитили какие-то два азиата, заперли в погребе возле ипподрома, и он только сегодня оттуда выбрался. Хотя, как по мне, это он их убил.