Чтение онлайн

В начале восьмидесятых годов прошлого столетия молодой император Муцухито (Мэйдзи) решил в доказательство своей приверженности новому веянию устраивать балы на манер королевского двора в Вене. Грациозные японские придворные дамы появлялись на этих балах в роскошных европейских нарядах, однако корсеты надевали поверх платьев! Возможно, подобное и случалось иногда. Во всяком случае, об этих событиях столетней давности не без иронии рассказывают сами японцы. Однако сегодняшняя японка в одежде европейского покроя чувствует себя не хуже, если не лучше, чем в традиционном кимоно, и выглядит не менее элегантной, чем европейская женщина. Токио все больше и больше становится центром международной моды, и не только женской. Нет больше места для снисходительной улыбки. Однако в Европе на оперных сценах мадам Баттерфляй иногда появляется в кимоно, которое создала фантазия художника-костюмера и не имеет ничего общего с настоящим. Японцу, глядя на такое «кимоно», трудно удержаться от улыбки. Все поменялось местами!

В начале двадцатых годов нашего столетия Японию посетил один инженер-европеец, чтобы установить здесь машины своей фирмы, и у него не оказалось под рукой нужного винта для какой-то детали. Тогда он, не долго думая, достал гвоздь, загнул его и употребил в дело. Как же был удивлен наш инженер, когда несколько лет спустя он вновь приехал в Японию и увидел, что его машина была тщательно воспроизведена в нескольких экземплярах, притом с загнутым гвоздем на месте когда-то утерянного винта!

Подобного рода анекдотов рассказывалось немало, причем чаще всего с целью заострить внимание на том, что японцы — нация нетворческая, что они способны чрезвычайно умело все копировать, но не в состоянии создать сами что-либо оригинальное. Человеку, чьи представления о Японии сложились, скажем, в двадцатые годы, это кажется само собой разумеющимся, и он будет отстаивать подобную точку зрения, приводя множество примеров из собственных наблюдений. Но человек, для которого Япония ассоциируется с такими понятиями, как полупроводники, электроника и т. п., возможно, скажет: «К чему эти россказни?» Об этом уже много написано, в том числе и самими японцами. Книгами на эту тему можно было бы укомплектовать довольно обширную библиотеку.

Если бросить взгляд на духовную историю Японии, станет очевидным, что в ней напрасно искать великие философские системы, которые, базируясь на познании законов природы, привели бы к основополагающим научным выводам о вселенной, к тому, «что сохраняет ее изнутри». Философские системы, опирающиеся на научно-критическое мышление, здесь так и не появились. Вместо этого можно обнаружить своего рода философию морали, носящую, как правило, прагматический характер. Однако даже она возникла не в Японии, а в Китае, а оттуда была заимствована, так же как и многие другие духовные ценности, например буддизм, который в своей китаизированной форме проник в Японию главным образом через Корею, конфуцианство, письменность, искусство и многое другое.

Четыре системы оказали решающее влияние на Японию, и пи одна из них не является системой японского происхождения. Это буддизм, полностью господствовавший в духовной жизни страны с VII до XVI века; конфуцианство, проникшее в XVII веке во все сферы жизни японского общества; христианство, добившееся в конце XVI — начале XVII века, а затем еще раз в конце XIX века некоторого влияния, и, наконец, марксизм, распространившийся в Японии после первой мировой войны.

На протяжении всех фаз развития духовной истории японцы не оформляли свои мысли в философские системы, предпочитая выражать их в конкретных литературных произведениях. С незапамятных времен больших высот достигло искусство стихосложения. Оно как бы взяло на себя функцию философии, но литераторы от этого еще не становились философами. Правда, время от времени появлялись философы-дилетанты. Склонность ко всему эмоциональному, часто сентиментальному, к чувственно-конкретному была всегда сильнее, чем тяга к логике, абстракции и систематизации. История о Фаусте едва ли мыслима в японской литературе, скорее там появилась бы история молодого Вертера. Философский роман японская литература обрела лишь после 1945 года.

Мир внешних явлений считался издавна чем-то абсолютным. В центре внимания находилась не некая абстрактная идея, а то, что можно было воспринимать чувствами, и это нередко подмечалось и с удивительной точностью воспроизводилось в литературе или в других видах искусства весьма обстоятельно, часто, однако, предельно сжато и сдержанно, как, например, в рисунках тушью или в поэзии жанра хайку (хокку). Всего семнадцатью слогами удается мастеру японских хайку — одной из самых кратких стихотворных форм в мировой литературе — выразить всеобъемлющий мир внешних явлений.

Или:

написал Масаока Сики (1867–1902), один из крупных новаторов классических японских стихотворных форм. А его ученик Такахама Киоси (1874–1959) сочинил такое хайку:

Или:

Эти художественные описания доставляют истинное наслаждение своей чувственной конкретностью. За ними стоит природа во всей своей целостности и гармонии. И природа хочет, чтобы ее рассматривали так, как она сама себя показывает, то есть во всем ее многообразии и изменчивости. За этим воспринимаемым органами чувств окружающим миром нет ничего. Стоя на такой принципиальной позиции, японцы в своих стремлениях создать какие-либо философские системы или разработать теории с их дальнейшей перепроверкой путем научных экспериментов, казалось, были обречены на неудачу.

Однако это не так, ибо необходимо основательное знание законов природы, чтобы (уже в первой половине VIII века) отлить бронзовую статую высотой 16 метров и весом более 400 тонн, а также возвести для нее строение, считающееся даже по современным масштабам гигантским.

Не подлежит также сомнению, что в научном мышлении и его техническом претворении в жизнь Япония уже в конце XVI века добилась значительных успехов, что подтверждается документами. Но нельзя отрицать и то, что в период крупных общественных переворотов второй половины XVI века импульсами нередко служили контакты с Европой, хотя предпосылки для Ренессанса, нуждавшегося в «гигантах мысли» и порождавшего таковых, имелись в это время и в Японии. Возможно, «гиганты» не выдались чересчур крупными только потому, что в них не слишком нуждались.

«Васан» — «японская математика» успешно развивалась и почти не отставала от европейской. В не меньшей степени развивались астрономия, география, медицина. Уже в конце двадцатых годов XVII века была налажена технология изготовления искусственных зубов; в 1805 году хирург Ханаока Сэйсу удалил у женщины грудь иод общим наркозом. В Европе обезболивающие средства (закись азота и эфир) стали применять лишь спустя 40 лет. И все же эти малоизвестные за пределами Японии достижения «гигантов» были немногочисленными. Их знания и заслуги не привели к научно-технической революции, как в Европе в XVIII и XIX веках.

Если задаться вопросом, почему этого не произошло, можно впасть в спекулятивные рассуждения. «Нет необходимости, — писала одна известная исследовательница дальневосточного региона, — долго находиться в Восточной Азии, чтобы убедиться, что китайцы и японцы почти всегда поступают и мыслят иначе, чем европейцы, окажись они в тех же условиях». А как часто слышишь, что японец боится внести ясность в положение вещей.

В подобной характеристике кое-что, может быть, и верно, но она ничего не объясняет и потому никак не способствует лучшему пониманию. Вполне возможно, что «японец» действует иначе. Когда, например, японская мать видит, что ее ребенку грозит опасность, она наклоняется над ним, заключает его в свои объятия и поворачивается к источнику опасности спиной. В Европе, наоборот, мать прячет ребенка за своей спиной и смотрит опасности прямо в лицо. Но всегда ли и при любых ли обстоятельствах японец поступает иначе — вот в чем вопрос. Тем более сомнительно утверждение, что он ощущает все иначе. Когда японец говорит кому-нибудь о настигшем его ударе судьбы и при этом виду не подает, что ему тяжко, и даже улыбается, это вовсе не означает, что он не испытывает такую же душевную боль, какую испытывал бы европеец, окажись он на месте японца. Европейца может удивить поведение японских детей во время прощания с отцом или с матерью. Они резко и раздраженно реагируют, если кто-либо в этот момент начинает их утешать или сделает попытку приласкать, но это еще не значит, что японский ребенок в данной ситуации меньше грустит, чем европейский.

Считается, что японец мыслит по-другому. Как же он все-таки мыслит? На эту тему была выпущена не одна научная книга. Говорят, что в то время как европеец в своих мыслях и действиях идет к намеченной цели напрямик, без колебаний, японец приближается к ней но спирали. Последний путь занимает хотя и больше времени, но в таком движении есть преимущество: из спиралеобразного движения намного легче, чем из прямолинейного, переключиться на другое направление, если цель окажется ошибочной или вовсе бесплодной. Если японец, например, во время беседы, исходя из своего понимания учтивости, избегает «внести полную ясность» в предмет разговора и отказывается что-либо представить как нечто безусловно верное с целью оставить за своим партнером право не соглашаться, это вовсе не значит, что данный японец мыслит иначе. Как ученый, он не хуже, чем ученые других стран, «внесет полную ясность» в изучаемый предмет, отказавшись от формальных сторон своей этики и обратившись к истинному творчеству.