Чтение онлайн

В письме мужу, которое она начала утром 16 июля, а закончила днем, Лина жаловалась, что совсем обессилела. В это время она узнала нечто ужасное. Погибла Зинаида Райх, театральная актриса родом из Одессы, любимая жена Всеволода Мейерхольда. В ее квартиру влезли воры, которые напали на хозяйку; Райх скончалась по дороге в больницу. Они с Линой переписывались в конце 1929 – начале 1930 года и встречались в Париже и в Москве. Близкими подругами они не были, но поддерживали добрые отношения.

Лина узнала страшную новость от директора Театра имени Станиславского, когда пришла туда днем за авансом Сергея за «Семена Котко». Лина сразу написала мужу. «Два дня назад грабители ворвались в квартиру З. Райх, сначала избили ее домработницу, а затем нанесли ей – актрисе – двенадцать ударов. Спустя полтора часа она умерла в больнице – какая трагедия!» [379] Лина не могла искренне выразить свои чувства, поскольку письма, даже те, которые передавались из рук в руки, просматривались. «У меня голова идет кругом», – призналась она и добавила, что не будет говорить об этом домработнице, «поскольку она и так напугана» [380] . Лине, возможно, не пришло в голову, что к смерти Зинаиды имеет отношение НКВД. Согласно официальной версии, ее убили воры, которые влезли в квартиру за драгоценностями. Соседи слышали крики, доносившиеся из квартиры актрисы, но никто не пришел на помощь. Ей нанесли ножевые ранения в область сердца, выкололи глаза и изуродовали лицо. Если бы она была жертвой разбойного нападения, ей бы, вероятно, устроили официальные похороны, а соседей не сослали бы на север, в трудовые лагеря.

Быстро сменив тему, Лина сообщила неутешительные новости о попытках организовать свои выступления. Георгий Крейтнер, художественный руководитель Московской филармонии, напомнила она Сергею, обещал устроить ей ангажемент – Лина планировала исполнить французские и итальянские песни. Однако для выступления требовалось членство в Рабисе (профессиональный союз работников искусств), но раньше Лина не считала нужным вступать в него, поскольку выходит на сцену «нерегулярно» [381] . Без членства в профсоюзе было невозможно установить сумму гонорара за ее выступление. Надеяться, что ее пригласят на радио, не приходилось. Директор музыкальных программ объяснил Лине, что ее выступление в 1935 году получило исключительно негативные отзывы, и, хотя предложение выступить с песнями французских и итальянских композиторов на языке оригинала, безусловно, представляет интерес, он вынужден ответить отказом. Лина обратилась к Крейтнеру, пыталась объяснить, что в 1935 году проблема была не в ее певческих данных, а в помехах, отразившихся на качестве звука. В ноябре 1937 года Лина выступала вместе с мужем, и тогда ее пение не вызвало никаких нареканий. Крейтнер сочувствовал Лине, но руководство радиокомитета сменилось, и он посоветовал «реабилитироваться» перед новым начальством, но при этом действовать осмотрительно [382] .

Спустя три дня Лине из Кисловодска передали письмо от Сергея. «Какой ужас с Зинаидой!» – отреагировал он. О том, что домработница осталась жива, Прокофьеву уже было известно. «Бедный В. Э.!» – добавил он, имея в виду арест Мейерхольда [383] . Сергей потерял одного из ближайших друзей, наставника, который вдохновил его на сочинение трех опер, однако даже не написал полного имени Мейерхольда, ограничившись инициалами. Критика со стороны властей, предшествовавшая аресту режиссера, сделала его персоной нон грата среди коллег, и теперь его имя нельзя было даже упоминать. Что касается Райх, то ее страшную смерть связали с «трагической женской судьбой», намекая на таинственную смерть ее первого мужа [384] . Мейерхольд был вторым мужем Райх; ее первый муж, поэт Сергей Есенин, в 1925 году покончил жизнь самоубийством, находясь в состоянии депрессии. Он, предположительно, повесился на трубе центрального отопления, после того как написал стихотворение собственной кровью. Мейерхольд усыновил двух детей Райх и воспитал их как родных. Теперь они лишились всех троих родителей. Позже Сергей подвел итог череде событий одним словом: «дикость» [385] .

Чувствуя себя брошенной и отягощенной грузом проблем, Лина искала возможности отвлечься. В начале августа она надеялась уехать в Крым, в поселок Гаспра, и, воспользовавшись связями мужа, отдохнуть в санатории под Ялтой. В этом бывшем дворце открыли дом отдыха для советских граждан, занимавших высокое положение, и Лина надеялась, что там ей удастся восстановить силы. Однако пришлось отложить отъезд до 8 августа, и Лине пришлось упрашивать, чтобы за ней сохранили бронь.

Находясь в Гаспре, она поддерживала постоянную связь с мужем, но редко получала известия от детей из Москвы, что было еще одной причиной для беспокойства. В санатории Лина общалась только с соседями по столу. Главным среди них был некий «металлург», который постоянно острил [386] . Другая отдыхающая, знакомая Лины из Киева, заметила, что Лина напрасно так сильно похудела. Теперь она весила всего 51,5 килограмма, но за время пребывания в санатории Лине удалось прибавить полкило благодаря простой и вкусной пище. В отличие от Кисловодска сахара здесь хватало на всех. Сергей, который был сладкоежкой, посоветовал жене взять с собой сахару из дома. Однако она никак не могла прийти в норму. Все выводило Лину из себя. Ей дали хорошую комнату с видом на прибрежные скалы, и Лина могла плавать в море, когда хватало сил. Однако погода была неважная, не по сезону ветреная и дождливая. Болтовня отдыхающих раздражала ее больше, чем комариный писк, а на танцы, устроенные в один из вечеров, пришли всего две пары, так что на другие мероприятия такого рода можно было не надеяться. Фильм «Александр Невский», который шел по всему Советскому Союзу, был показан и в санатории, но из-за низкого качества звука музыку было почти не слышно.

Лина спрашивала мужа, как идет работа в Кисловодске, и выражала искреннюю надежду, что красивая природа вдохновляет его на творчество. Она полагала, что у него нет времени на отдых; он шутливо писал, что его пригласили судить конкурс бальных танцев, устроенный в центральном корпусе санатория [387] . Эта обязанность и вечера в жаркой бане были его главными развлечениями. Знаменитые минеральные воды, одна из главных достопримечательностей Кисловодска, не лучшим образом сказались на его пищеварении, и он на горьком опыте узнал, что бактериям требуется десять дней, чтобы погибнуть. Многие, как и он, заболели после посещения Нарзанной галереи. Сергей мог бы заранее предвидеть, что жидкость, пузырящаяся в фонтанчиках в зале с мраморным полом и канделябрами, станет причиной кишечного расстройства. У нее был какой-то тухлый запах, заметил он. Тем не менее грубоватый санаторный врач заверил его, что Прокофьев «еще долго протянет» [388] .

Сергей ничего не говорил о Мире, но Лина не могла не спросить: твоя поклонница, маленькая «поэтесса», опять приехала в Кисловодск с родителями? [389] Он ничего не ответил. Лина и не подозревала, насколько стремительно развивался роман.

Мира действительно приехала. Более того, получить путевку ей помогал Сергей – в первый раз он изменял жене настолько открыто. В июле Сергей отправил Мире шутливое письмо, прося ее «оставить дом и очаг» и приехать в Кисловодск на «10 дней» раньше родителей [390] . Он убедил ее заказать билет на поезд и посоветовал взять номер в «Гранд-отеле». Там все переполнено – «страшный базар», – как выразился Сергей и посоветовал Мире произвести хорошее впечатление на директрису, чтобы получить приличный номер [391] . Однако план сорвался; она приехала в Кисловодск вместе с родителями.

Мира тоже интересовалась, как Сергей проводит время. Его сентиментальный ответ сильно отличался от письма, которое получила Лина. Сергей написал Мире, что вспоминал, как они вместе проводили время, и с нетерпением ждет новой встречи, однако это не мешает ему работать целыми днями. С утра до шести вечера он не вставал из-за стола, прерываясь только на «баню, обед и примерно на сто шагов по комнате» [392] . Почти каждый день он позволял себе двухчасовой отдых, с шести до восьми вечера, во время которого играл в теннис или в шахматы с коллегами из соседнего санатория имени 10-летия Октября. Нисколько не стесняясь своего семейного статуса, Прокофьев писал, что присутствие Миры позволит ему отвлечься от праведных трудов, пусть даже она приедет вместе с родителями. «Еще ни разу не танцевал, – шутил Прокофьев. – И виновата в этом ты». Он закончил письмо в несвойственном ему романтическом стиле. «Даже небеса сегодня плакали от горя, что тебя нет рядом. Доброго пути!» [393]

Мира с таким же нетерпением ждала следующей встречи: «Каждый день приближает меня к солнечному Кисловодску. Только бы время бежало быстрее!» [394] Но при этом Мира рассуждала об их огромной разнице в возрасте. В то время как единственными трудностями в ее жизни были сессия и чтение книг на иностранных языках, он трудился над государственными заказами в непростой обстановке.

Переписка с Мирой была веселой, озорной и нежной, Лина же делилась с мужем мрачными новостями и беспокоилась, как зловещие события отразятся на их жизни. Привычка Сергея отделываться общими фразами тревожила Лину, как никогда прежде. Казалось, связь между ними становится все более непрочной. С женой Сергей избегал искренних проявлений чувств – касалось ли это ее или общих знакомых. Из Кисловодска он прислал только одно серьезное письмо, в котором перечислил события последнего времени: внезапное исчезновение Мейерхольда, убийство Райх, реабилитация композитора Левона Атовмяна после необъяснимого ареста и приговор, вынесенный одному знакомому писателю, – тот получил шесть лет тюремного заключения за то, что якобы изнасиловал 12-летнюю девочку.

Сергей также писал о Гитлере и о войне, которая пока что гремела где-то далеко, в Европе. Однако при этом он сохранял тон равнодушного обозревателя, просто перечисляющего происходящие события. Он отметил мобилизацию в Великобритании, выразив удивление, что «британский лев не уследил за собственным хвостом», упомянул о вторжении нацистов в Польшу и разрушении городов, в которых когда-то побывал [395] . Мимоходом поинтересовавшись состоянием Лины, он справился о ее матери. Ольга все еще отдыхает на даче в пригороде Парижа? Далее Сергей вернулся к собственным делам и проблемам. Какой настрой во французской столице и будет ли мобилизован его французский представитель? Работает ли еще его издатель? Что с рукописью его концерта для виолончели?

Далее Сергей просто повторял то, что прочел в «Правде», не высказывая при этом собственного мнения. Вслед за журналистами он выражал надежду, что Италия не вступит в военные действия. Кроме того, он высказывал «уверенность», что «англичане уже сидят у ворот Рима с мешками золота» [396] . Вряд ли Сергей искренне верил всем этим прогнозам – скорее всего, он просто решил дистанцироваться от проблем.

Наконец, в постскриптуме к новостям дня, Сергей затронул очень серьезный вопрос. Он упомянул о новом советском законе, по которому Святослава призовут в армию уже через два года, в 17 лет. В Красной армии сын будет служить два года, в офицерском корпусе – три.