Чтение онлайн

Специфика бессознательного моделирования реальности состоит в том, что в этом процессе неосознаваемыми (в большинстве случаев) являются структуры организации внутреннего опыта. Кроме того, задолго до превращения репрезентируемого содержания в тематизированное целое вступают в действие процессы вытеснения, отрицания, конверсии, деформации реальности в системе психологических защит индивида. Как известно, Фрейд называл бессознательным психический процесс, существование которого можно предполагать, исходя из действий и поступков индивида. О бессознательном как таковом нельзя судить на основе умозрительных построений, его центральное значение состоит в действенности его влияния на поведение, а эффекты этого влияния привлекают внимание только в тех ситуациях, которые воспринимаются самим субъектом и его окружением как патологические (психические расстройства). Степень тяжести последних (от невротических трудностей до психотической диссоциации) определяется величиной субъективистского сдвига модели.

Интерпретативный характер моделирующей функции бессознательного не должен вводить психолога в заблуждение относительно своих возможностей и того места, которое она занимает в системе психики. Накопление информации в бессознательном (в отличие от сознания с его критичностью, логикой и другими атрибутами racio) – неконтролируемый процесс, однако он по-своему расширяет возможности понимания, которое сводится к подтверждению гипотез (большей частью иррациональных) о том, каким представляется мир. Параллельно протекающие процессы мышления и рационального познания не только мало влияют на бессознательные концепты, но и могут частично (а в клинических случаях – полностью) блокироваться ими.

Таким образом, прагматический (операциональный) аспект проблемы бессознательного моделирования действительности в контексте психотерапии может определяться различными целями, в зависимости от того, какой вид помощи пытается реализовать терапевт. Это могут быть:

– цель, связанная с пониманием вклада бессознательных механизмов в искаженную, нефункциональную модель, перегруженную нереалистическими концептами или попросту бедную, ограниченную модель, препятствующую здоровой самореализации индивида;

– цель, связанная с устранением антагонизма между вкладом сознания и бессознательного в концепт реальности, который из-за противоречивого характера не способен выполнять свою ориентирующую роль;

– цель, связанная с разрушением устойчивого паттерна имитационного моделирования (производства симулякров), превалирующего в индивидуальной личностно-смысловой системе;

– цель, связанная с пониманием сущности, феномена, идеи или опыта пациента, способность и умение заговорить с объектом понимания на его языке, увидеть в нем структуры, возникающие из него самого, а не из нас. Понять другого человека как экзистенциальный объект - значит участвовать в нем, пока он не откроет свою сущность понимающему. Например, для дазейн-аналитика чувство является таким же подлинным опытом, как и все другое, и не в том смысле, что любовь к кому-то – это объективный и истинный опыт любви, но скорее, что любовь к кому-то - это подлинный опыт того человека, которого любишь. Видение Бога - это истинный опыт; таковым же является и страх скорой смерти; таковым же является параноидальный страх преследования со стороны населения целого города.

Перечень этих целей можно расширить, но главной задачей терапевта должна стать не борьба с "бессознательностью" пациента, а четкое представление о сущности "вклада" бессознательных процессов в присущую ему индивидуальную систему концептуализации действительности.

Обобщая результаты изложенного выше, специфику предлагаемого психотерапевтического подхода и его задачи можно сформулировать следующими образом:

1.

Лингвистическая психотерапия рассматривает психологические трудности и проблемы личности как следствие нарушений психического моделирования реальности, в результате которых концептуальная модель мира приобретает ряд изъянов. Дефектная модель искажает систему отношений личности; прогрессирующее накопление ошибок и неточностей приводит к стойким нарушениям психического функционирования (невротические расстройства).

2.

Психотерапевтическая помощь осуществляется на основе результатов структурно-семиотического анализа субъективной психической реальности клиента; особый акцент делается на прояснении бессознательных аспектов ее формирования и функционирования.

3.

Поскольку субъективная психическая реальность клиента объективируется в его дискурсе, последний служит главным объектом анализа, методики и техники которого представляют собой совокупность психосемантических и психолингвистических процедур, применяемых на основе герменевтических правил глубинной психологии.

4.

Основным средством психотерапевтического воздействия является дискурс терапевта-аналитика, выступающего в качестве пансемиотического субъекта. В процессе своей деятельности лингвистический психотерапевт сознательно использует продуктивные стратегии семиотического моделирования, направляя процесс семиозиса (производства и трансформации смыслов и значений) в сторону инсайтов, способствующих лучшему пониманию природы психологических проблем клиента и их разрешению.

5.

Важнейшим профессиональным умением лингвистического психотерапевта является способность рефлексировать психологические основы своего воздействия, его семиотические механизмы и выбирать на этой основе лингвистически адекватные (при высоком уровне мастерства – совершенные) формы речевого взаимодействия с клиентом.

Описание теоретико-методологических основ лингвистической психотерапии и ее практических приложений составляет основное содержание данной книги. Я пыталась обобщить в ней десятилетний опыт собственной психотерапевтической работы и преподавания психотерапии как учебной дисциплины. Хорошо представляя себе всю сложность этой задачи, я понимаю, что всегда найдутся люди, которые прочтут в тексте монографии именно те преувеличения и упрощения, которых я больше всего старалась избежать. Эта проблема встает перед любым исследователем в тех случаях, когда он ставит своей целью осуществить теоретический анализ сферы практической деятельности, сформировавшейся на основе многочисленных и в какой-то степени противоречащих друг другу направлений и подходов – а феноменология психотерапии именно такова.

Проблема бессознательного интересует человека с давних времен. Попытки описать психические факторы, которые, находясь вне актуального поля сознания, скрытно действуют в нем, предпринимались (с различных позиций и с разной степенью эффективности) в европейской традиции, начиная с ХУП века. Концепции бессознательного, сформулированные в трудах Г.В. Лейбница и И. Канта, противопоставляли это понятие сознательному восприятию и мышлению как источникам осознанных представлений, связывая его с интуицией и другими формами активности, коренящимися в “темных глубинах“ человеческого существа. Одной из первых фундаментальных работ в этой области была вышедшая в 1869 г. “Философия бессознательного“ Эдуарда фон Гартмана. Гартман, испытавший на себе сильное влияние Ф. Шеллинга и А. Шопенгауэра, считал бессознательное главным духовным началом жизни, приравнивая его к воле и божественному промыслу. И хотя идеи Гартмана скорее постулировали важность бессознательной детерминации человеческой активности, нежели вскрывали ее сущность и специфические черты, они, несомненно, повлияли на представления о нерасчленимости непосредственной жизненной реальности на сознательные (познаваемые) и недоступные рефлексивному познанию онтологические аспекты, составившие основу “философии жизни“ (А. Бергсон, В. Дильтей, Г. Зиммель, Л. Клагес, Ф. Ницше, О. Шпенглер и др.). Их работы, в свою очередь, заложили основу нового, неклассического типа рациональности, в рамках которой в середине ХХ столетия были сформулированы основные концепции бессознательного психического (К.Г. Юнг, Ж. Лакан, Ж. Делез, Ф. Гваттари).

Для конца ХІХ столетия характерными были споры о том, существует ли вообще бессознательное, и если существует – то в какой форме бессознательные психические феномены доступны наблюдению и регистрации? Наиболее прямо этот вопрос поставлен в работах Франца Брентано, чьи лекции по истории философии, логике, психологии и метафизике слушали такие видные ученые, как Карл Штумпф, Эдмунд Гуссерль, Алексиус Мейнонг, Зигмунд Фрейд, Христиан фон Эренфельс. Понимая сознание как единство всех одновременно существующих психических феноменов, как сознание об объекте, Брентано задается вопросом о “бессознательном сознании“ и формулирует его так: “Все психические феномены являются сознанием; но все ли психические феномены сознаются, или, быть может, существуют и бессознательные психические акты?“ (13, с. 46).

Обсуждая проблему онтологической реальности бессознательного, Брентано указывает на терминологическую путаницу, вследствие которой термин “неосознаваемые“ (представления, ощущения, психические акты) остается окказиональным у И. Гербарта, Г. Фехнера, Г. Гельмгольца, В. Вундта, А. Маудсли и др. исследователей, и пытается установить его узуальное значение, анализируя существующие в этой области представления вместе с сопровождающими их аргументами. Отметив, что бессознательные психические феномены могут быть причиной, следствием и особым аспектом конкретных фактов, регистрируемых в экспериментах, Брентано (в конце концов) интерпретирует бессознательное как функциональный феномен, опосредующий связь между содержанием сознания (представлением) и его интенцией (суждением). Такое понимание природы бессознательного позволяет философу резко отрицательно ответить на вопрос о возможности существования бессознательной психики: “Мы можем распространить функциональное отношение, найденное нами в случае осознанного представления между его интенсивностью и интенсивностью направленного на него внутреннего представления, на всю область сознательных душевных явлений. Повсюду явления – сопровождающие и сопровождаемые – обладают равной силой, а это доказывает, что в нас не существует ни одного психического феномена, о котором мы не имели бы представления“ (13, с. 76, курсив мой – Н.К.).