Чтение онлайн

Сама жизнь, в качестве взрыва неупорядоченных и неистовых сил всегда чреватая неопределенностью и риском, есть прежде всего опыт бессознательной телесности. Иметь тело для Ницше – значит установить некий порядок бессознательного, собрать его в совокупность неких латентных событий и символизировать его посредством множества связей и отношений с окружающим миром. Он писал о порогах, определяющих сферы существования тела, как об отдельных стадиях телесного семиозиса, совершенно не нуждающегося в каких-либо объективированных формах выражения. Симптоматически-знаковые формы телесности проявляются в органах тела; последние создаются не этим или тем конкретным телом, а телом-потоком, телом-вихрем, которое создает свои органы лишь для того, чтобы интерпретировать себя.

Тело у Ницше – категория не-биологическая, это философская абстракция, некая идеальная телесность, которая действует, “оставляя свои знаки на всех моментах жизни и всегда там, где нет сознания. Будучи одновременно пределом и горизонтом всех психофизиологических процессов, этот опыт телесности не принадлежит никакой субъективности, поскольку сама субъективность представляет собой лишь один из сложных знаков телесного семиозиса“ (47, с.181).

Именно в работах Ницше содержится первая собственно семиотическая трактовка сознания и бессознательного. Рассматривая сознание во всех его высших проявлениях как некоторый текст, продукт “позитивирующей“ культуры, Ницше указывает, что любой акт самоосознавания возникает из-за остановки спонтанного жизненного деяния, его нарушения, своеобразного “излома“, который и есть знак, указывающий на то, что жизненный процесс прерван для цели осознания. Классическая картезианская рациональность, принцип cogito как идеального единства сознания предполагает, что все сомнения, любые попытки искажения чувственного восприятия вычеркнуты из поля сознающего себя субъекта. Только одно удостоверяет в существовании мира и самого мыслящего, нечто такое, без чего сомнение невозможно – поток мыслительных актов. Мышление, cogito у Декарта и Канта суть достоверное и изначальное, у Ницше за ним не стоит ничего, кроме волеизъявления, аффекта воли к власти, требования, чтобы нечто мыслилось именно так, а не иным образом. Он вновь и вновь озабочен бессознательным источником активности, спрашивая – кто говорит?, а точнее – какие силы, до любой мысли и говорения, дают возможность состояться и тому, и другому?

Эту постановку вопроса о субъекте бессознательного мы встретим существенно позже, через сорок лет, во французском постструктурализме; свое логическое завершение она найдет в проблеме бессознательного субъекта как Другого – у Ж. Лакана, Ж.-П. Сартра, Ж. Делеза и М. Фуко. Ницше сумел поставить его, определив в “Воле к власти“ принцип этой последней как отношение силы к силе, их взаимодействия в упорядоченной целостности существования, где сознание – активная сила – упорядочивает и познает, а бессознательное (телесность) – сила реактивная – действует и противодействует, хочет и вожделеет, творит и отдает. Пресловутый ницшевский “нигилизм“, оказывается, как подчеркивает Ж. Делез, победой бессознательной детерминации жизни: “реактивные силы одерживают верх, в воле к власти торжествует отрицание! Повсюду мы видим торжество “нет“ над “да“, реактивного над активным. Сама жизнь становится приспособительной, регулирующей, она умаляется до вторичных форм: мы даже не понимаем, что значит действовать“ (25, с. 37).

Ницше одним из первых уловил и обозначил трансцендентальные аспекты проблемы бессознательного психического, соотнеся уровень философской рефлексии, принцип cogito, лежащий в основе схематизации классического опыта, с иными онтологическими предпосылками анализа глубинных уровней психической реальности, определяемыми в дальнейшем как “интенциональность“ (Э. Гуссерль), “трансценденция“ (М. Хайдеггер), “дорефлексивное cogito“ (Ж.-П. Сартр). Вместе с тем предпринятая им попытка “выявить смысл сознания в терминах безумия“, очертив область осуществимости непрерывной рефлексии и классической постижимости, не привела к утверждению редукции как нового познавательного принципа в сфере бессознательного. Дионисийский танец телесного мышления, в котором Ницше видел опыт подлинной индивидуации, оказался отчужденной, внешней силой по отношению к субъекту, ориентированному на сознательное усилие познания. Эстафету философского анализа бессознательного как особого региона бытия принимают феноменология Э. Гуссерля и экзистенциальная онтология М. Хайдеггера.

В работах Гуссерля нет специальных исследований бессознательного, ядро его феноменологии составляет проблема сознания, тогда как феноменология Хайдеггера – это феноменология бытия. Однако роль гуссерлевского понятия трансцендентальной субъективности как первичной основы любых актов познания и его трактовка феномена как значения, никогда не тождественного предмету, оказалась весьма существенной для герменевтической традиции в европейской психологии ХХ столетия. Среди школ глубинной психологии наиболее существенное влияние идей Гуссерля испытала, безусловно, аналитическая психология К.Г. Юнга.

Первый и второй том “Логических исследований“ (1900-1901) содержат обстоятельную критику психологизма, под которым Гуссерль понимает “науку о разуме или трансцендентальную философию, покоящуюся на фундаменте психологии, исходящей из внутреннего опыта“ (23, ч.2, с.9). Несводимость логики к психологии, несводимость значения к образам восприятия, памяти и другим психологическим событиям заложили основу не-психологически понимаемой субъективности – особой философской установки, достигаемой посредством метода феноменологической редукции. В феноменологической установке предмет утрачивает свое независимое от сознания существование и превращается в данность, в смысловой образ предмета. В этой смысловой данности предмета воплощаются всеобщие структуры сознания, что дает возможность построения смыслового горизонта предметности. Фундаментальная роль представления и объективирующего акта есть источник различия между значением и предметом, знаком или наглядным образом. Способность построения чистого горизонта предметности и способность приведения к очевидности любого контекстуального сцепления (коннотативного смысла), указывает В.И. Молчанов, и есть трансцендентальная субъективность – фундаментальная характеристика сознания, выступающая в качестве исходной точки рефлексии. “Любое объективное бытие, – пишет Гуссерль, – имеет в трансцендентальной субъективности основания для своего бытия; любая истина имеет в трансцендентальной субъективности основания для своего познания; и если истина касается самой трансцендентальной субъективности, она имеет эти основания именно в трансцендентальной субъективности“ (94, р. 274).

Это положение Гуссерля прямо соотносится с теорией архетипа в аналитической психологии Юнга, чьи взгляды относительно природы и сущности коллективного бессознательного тяготеют к трансцендентальному феноменологическому идеализму в большей степени, чем к платонизму или философии символических форм Э. Кассирера. То же самое касается более поздней гуссерлевской теории “жизненного мира“ как некоего теоретического тотального горизонта любых человеческих устремлений, “заранее имплицитно охватывая их как горизонт сознания“. Родство этих представлений с идеей Самости у Юнга очевидно. Отношение наивного и трансцендентального Я у Гуссерля очень похоже на юнговские представления о системе Эго-Самость. Опубликованная посмертно, в 1954 году книга “Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология“ имеет много общих теоретических посылок с выходившими примерно в это же время работами Юнга – такими, как “Синхронистичность“, “Символы трансформации“, “Корни сознания“, “Mysterium Coniunctionis“.

Помимо гуссерлевской феноменологии, теоретическая система аналитической психологии соотносится с рядом иных европейских и восточных философских систем, прежде всего с неокантианством и Dasein-аналитикой М. Хайдеггера, а также учением Дзен. С другой стороны, глубина, оригинальность и эвристический потенциал юнгианства, его уникальные культурологические рефлексии сделали эту школу глубинной психологии одной из самых влиятельных традиций современного гуманитарного знания. Предметная область аналитической психологии включает в себя исследования структуры и функций психики, сознания и бессознательного; психологическую типологию личности, анализ и описание универсальных психических образов (архетипов), берущих свое начало в глубинных слоях бессознательного. В качестве метапсихологии юнгианство реализует системный подход к изучению психики как совокупности сознательных и бессознательных процессов, чьим атрибутом являются постоянные изменения, рост и трансформация.

Трактовка психики у Юнга весьма специфична, так что в новых переводах его работ приходится использовать особый термин “психэ“, подчеркивая, что речь идет не о привычном для отечественной психологии понимании свойств и природы психического. В юнгианстве психика рассматривается как вселенская сила, основное (наряду с биологическим и духовным) измерение существования. Процессы, идущие в психике, преследуют свою собственную цель, отнюдь не всегда репрезентированную сознанию и особым образом соотносятся с окружающей действительностью. Эволюция таких основных для аналитической психологии понятий, как архетип, душа, психическая реальность, индивидуальное и коллективное бессознательное, синхронистичность, сформировала идею единого, унитарного мира (Unus mundus), где существует внутренняя связь каждого слоя бытия со всеми другими слоями, а также специальный план для координации отдельных частей. Связь между телом и психикой, к примеру, есть простейший вид связи между материей и духом. Использование принципа unus mundus как абсолютного единства всего сущего в качестве действующего понятия в психологическом рассуждении приводит к пониманию того, что “физическое” и “ментальное” (психическое) суть человеческие категории, наложенные на реальность и не отражающие ее с необходимой точностью.

Анализ представлений Юнга о бессознательном требует рассмотрения особого региона unus mundus, называемого психической реальностью. Ее можно рассматривать как опыт (индивидуальный и коллективный), как образ (психический), и как саму природу и функцию психики. В качестве опыта психическая реальность включает в себя все, что кажется человеку реальным или несет в себе силу реальности. “Даже бредовые идеи реальны, хотя бы содержание их и было с фактической точки зрения бессмыслицей” (78, с.49). Например, представления первобытного человека о злых духах и колдовстве психически реальны, так что он вполне может заболеть и даже умереть по их вине. Точно так же психически реальны (для тех, кто в них верит) современные суеверия, различные формы мистического, эзотерического, парапсихологического знания, источником которых является паранаучная рациональность. Существование мнений, верований, идей и фантазий не означает, что то, к чему они относятся, в точности совпадает с тем, на что они претендуют. Однако иллюзорная система представлений, психически реальная, не может быть признана ни объективной, ни несуществующей.

Говоря о психической реальности как об образе, Юнг указывает на принципиальное различие психического образа как отражения внешнего объекта, и изначального образа, имеющего иную природу. Изначальные образы (архетипы), в отличие от образов восприятия, представляют собой единство сознательных и бессознательных детерминант психэ, они суть универсальные формы, в которых презентирован человеку его внутренний мир. Он пишет: “Хотя по общему правилу образ не имеет значения действительного реального явления, однако для душевных переживаний он все же, при известных обстоятельствах, может иметь гораздо большее значение, т.е. ему может быть присуща огромная психологическая ценность, слагающая такую внутреннюю “действительность“, которая, при известных условиях, перевешивает психологическое значение “внешней“ действительности. В таком случае индивид ориентируется не на приспособление к действительности, а на приспособление к внутреннему требованию“ (80, с. 540).