Чтение онлайн

Она ушла, как только встало солнце. Мари не вскочила — грациозно поднялась с кровати, похлопала писателя по щеке, разбудила его поцелуем — по крайней мере, ей казалось, что именно так должна вести себя влюбленная девушка. А я чувствовала дикую фальшь, лежа на подушке на полу. Девушка неторопливо накинула на себя валявшееся поблизости на полу белье, стороной обошла свои же джинсы с огромным пятном на штанине. Ну и неряха подумала я, почему-то заметив его только сейчас.

Она шла — и неторопливыми шагами сообщала этому миру, что теперь она хозяйка. Хозяйка бедного, уставшего, мечтательного философа, писателя на пол ставки и работяги с завода. Но ведь главное что — это писателя. Наверно, не сообщи ей Лекса новость о том, что вскоре его имя засияет золотым тиснением на обложках, этой бы ночи не было. Словно ей для того, чтобы рухнуть в его объятия не хватало именно этой маленькой детали.

— Уже уезжаешь? — Лекса даже не потрудился одеться, когда встал. Вчерашняя ночь, казалось, была не так давно, ещё не так давно он тонул в её ласках и не мог поверить, что всё кончилось. Что теперь ему придется ждать, сколько — неизвестно. Словно его поманили только что надкушенным бутербродом и поспешно спрятали обратно в холодильник. Он чуть не наступил на меня, босая нога лишь в паре сантиметров от меня опустилась на подушку. Меня подбросило, а я перевернулась на другую сторону.

Может, мне рассказать ему обо всём? О Юме — в конце концов, вдруг он придумает что-то? Мне представилось, что он, спохватившись и поняв, какую беду я навлекла на его голову, постарается поскорей избавиться от меня. Или отдаст в службу ОНО. Пристальный взгляд Черной Куртки до сих пор пугал меня гораздо больше, чем все Повелительницы Тьмы вместе взятые. Одна лишь мысль о том, что я попаду в застенки к тем, кто уничтожает аномалии повергала меня в ужас. Сбитая девочка, слетевшая туфелька, широкая пасть ожившего автомобиля — и он, черной тенью прыгающий вокруг монстра. Всё это будто пронеслось у меня в голове. Тише, сказала я самой себе, тише. Ни к чему вспоминать, ни к чему жить. Пусть сдает, пусть выбрасывает.

Они говорили о чём-то — вместе. Минута, другая, третья. Казалось, их прощание будет бесконечным. Я не слышала, старалась не слышать. Сегодня? В семь вечера? Ну, договорились? Он спрашивал и спрашивал, а она, кажется, не желала тратить на него лишних слов. Мол, и так провела с тобой ночь, какого ж тебе еще рожна? Радуйся и тому, что уже получил. И Лекса готов был радоваться, прыгать до потолка и бесконечно витать в облаках. Только сейчас мне вдруг стало понятно, насколько глупы и тщетны мои размышления. Чтобы я не рассказала Лексе, для него сейчас всё это будет неважно.

Хлопнула дверь за девушкой, гулом отдавались её шаги. Кажется, у меня заболела голова.

— Лекса? — наконец, позвала я его. Обнаженный, некрасивый, толстый, он смотрел на дверь, даже не обернувшись в мою сторону, словно от него только что ушла Богиня. Ушла, но обещала вернуться. Сегодня, в семь вечера. Или о чём они там договорились?

— Лекса, — немного погодя и дав писателю прийти в себя. Он тут же обернулся — участливо, хлопнул себя по лбу, бережно поднял меня с пола, положив на стол. Кажется, он что-то бормотал себе под нос, то и дело посматривая на часы, а я боялась — боялась сказать то, что должна.

— Мы скоро поедем домой, да? — успокаивал он меня, пристыжено, словно не я всю ночь видела его без одежды, искал свои трусы. — Тебе там будет хорошо, вот увидишь.

Он словно успокаивал меня. Подготавливал, а может быть, чувствовал свою вину, но не мог понять за что именно, и потому готов был лебезить? Лебезить — перед куклой? Бред? Сумасшествие? Он приедет домой вместе со мной, покажет родным и друзьям и скажет, что я, Линка, и со мной он говорил целых десять дней в номере. Найденыш, говорящий кусок пластика и просто очень хорошая, хм, личность. Я представила, как на него посмотрят, вспомнила давешний страх перед девушкой. Страх за то, что она поймет, догадается, назовёт его больным ублюдком, обдав запахом духов и звонкой пощечиной на прощание.

— Оставь меня, — во рту было горько. Сказанные слова саднили горло, царапали, словно песок.

— Мы… я положу тебя вот сюда и… что? — словно не поняв или издеваясь, переспросил он у меня. Удивленные глаза, чуть приоткрытый рот. Кажется, он не ожидал подобного поворота событий.

— Оставь меня тут. В гостинице. Пожалуйста, — я говорила отрывисто. Четко взвешивая каждое слово, стараясь не разрыдаться прямо сейчас. Мой голос дрогнул, я знаю. Интересно, а как он звучит в голове у Лексы? Может ли он слышать оттенки чувств, эмоций, или до него доходит лишь общий смысл фразы?

— К-как? — его удивлению не было предела. Я ежедневно доставала его одним и тем же вопросом, в памяти еще была свежа моя радость от того, что он заберет меня. — Почему? Что случилось? Ты… ты обиделась, что ли?

— Нет… да! — выкрикнула я, понимая, что не в силах сдерживать рвущиеся из меня слезы. Интересно, увлажнятся ли у меня щеки? Как-то Лекса заметил за мной такой недостаток. — Ты… просто оставь меня, хорошо? Положи туда, где взял и уезжай. Забудь про меня, пожалуйста.

Он стоял, в одном носке и трусах, не в силах поверить тому, что услышал. Еще мгновение, казалось мне, и он отрицательно покачает головой, обзовёт меня сволочью и, наверно, будет прав. Но он промолчал.

***

Иногда кажется, что к темноте невозможно привыкнуть. Каждый раз она как будто новая. Обманчиво безопасная, пугающая, страшная, таящая в себе тысячу и одну опасность. Только коснись её, войди в объятия — и сразу познаешь всю её прелесть. Пахло грязью и старой пылью. Мой старый добрый шкаф, в котором я провела неизвестно сколько ночей. Интересно, сейчас день или ночь? Не знаю. Лекса аккуратно положил меня, заботливо постелив какую-то тряпку. Словно я могла и в самом деле почувствовать дискомфорт и неудобство от лежания на жестком. Добрый, застенчивый, бескорыстный Лекса. Маленькая звезда, из источника которой я пила все эти десять дней. Жрала, а в самом конце ещё и вцепилась. Сон, так явственно вспомнившийся мне, заставил меня вздрогнуть. Было тепло, словно меня повсюду окружали какие-то тряпки. Кто я для тебя — человечек? Нет, Лекса, ты слукавил, когда отвечал так. Я не человечек. Не маленький, крошечный выродок, порождение аномалии или что-то в этом духе. Я для тебя самый настоящий человек — и именно потому ты был так удивлен, когда я попросила оставить меня тут. Если бы я сказала. Что это для твоего же блага — ты бы не понял. Мне так хотелось, чтобы он оказался рядом. Открыл дверцу, а те скрипнули в ответ, вновь извлек меня на свет. Усадил за стол, или на клавиатуру компьютера. Чтобы мы вместе напечатали ещё страничку-другую, поговорили — неважно о чём. О том, почему воюют люди, о том, как писать книги. Наверно, я готова отдаться прямо сейчас Юме только лишь за то, чтобы услышать твой голос. Мне вспомнилось, как я дрожала от страха — тогда, когда увидела аномалию. Боялась, что где-то с тобой может случиться нечто подобное. Что из-за угла на тебя внезапно выскочит пьяный автолюбитель, что кто-то опрометчиво забудет поставить канализационный люк на место, что вывеска, столько лет висевшая на ниточке, решит сорваться прямо тебе на голову. И что, даже если ты избежишь всех этих каждодневных ужасов, пред тобой могут возникнуть аномалии — неконтролируемая нечисть этого мира, случающаяся — как ты тогда сказал. Аномалии — случаются, и по доброму улыбнулся. А потом мы смотрели, как доблестные ОНОшники при помощи огнестрельного оружия и новейших научных разработок умело справляются с каждой из них. Словно заранее знают, с чем им придется иметь дело.

Я слышала голоса, целуй уйму голосов. Они кричали, верещали, ворковали. Бибикали сигналами мобилей, зазывали пищащими мелодиями. О чём-то сообщил строгий женский голос. Это с улицы, тут же поняла я. С улицы, наверно, пока я спала, уборщица чистила освободившийся номер и раскрыла окно пошире — проветрить.

Я боялась подняться, сделать хотя бы шаг, приложить хоть чуточку своих сил, чтобы раскрыть легкую, как казалось, дверцу шкафа. Боялась, что открою и увижу пред собой лишь опустевшую, осиротевшую навек комнату. Где-то здесь все ещё витает его запах, кровать всё ещё помнит следы вчерашней любви, на стуле, кажется, отпечаталось массивное седалище. Все следы на месте, а самого его — нет. Словно он умер, ушел навсегда, а я не в силах в это поверить. Я умру? Теперь уже нет никакой разницы. Где ты, Юма?

Меня качало из стороны в сторону, словно несло по волнам. Не знаю, когда я уже успела побывать в волнах, но… необычное, приятное ощущение. Захотелось улыбнуться. Не тем фальшивым оскалом, что плюнули краской на моём лице, а настоящей, доброй, приятной. А Лексы рядом нет.

А, может, он еще не уехал? Спасительная мысль билась где-то в глубине души. Что вот сейчас я вскочу, постучусь в дверцу шкафа, позову его — и он откроет, придёт мне на помощь и… и что тогда? Смогу ли я протащить писателя туда, в мир Юмы? И если она питается той искрой, которую я всё время заимствовала у него — не сделаю ли я только хуже? Я представила, как тело Лексы становится холодным, руки деревенеют, а сам он превращается — в куклу. Безвольную марионетку, не способную даже думать, мыслить, слышать… я вздрогнула, а по телу прошелся озноб. Нет, не надо так. Он хороший, я его люблю, он женится на Мари, у них будет куча Лекс-младших, счастливых, круглых и талантливых.

Иногда мне казалось, что я поднимаюсь и опускаюсь. Тело подрагивало от небольших толчков — может быть, случилось землетрясение? Я раскрыла глаза, заставив себя вырваться из пучины сна, сморгнула. Я попыталась сесть, поднять руку — не получилось. Словно на меня в тот же миг свалился здоровенный булыжник. Парализовало, искра уходит из меня — одновременно с восторгом и испугом подумала я. Мне уже виделась разочарование на лице Повелительницы Тьмы, её злость, ярость — не удалось взять крупную добычу. Ещё вчера она умела ходить, а теперь…