Лишний вес
Шрифт:
Часть II. Чижовки А.Д.
Ненашев, безусловно, фигура трагическая, а друг его, Чижовкин, как мне кажется, комическая. Но я не сразу это заметила. А когда заметила и посмеялась над его внешностью, над попыткой вести себя так, как будто он неотразимый красавец, к тому же не обремененный семьей, он должен был понять, что позволил себе лишнее, и не обижаться на меня. А он, будучи самонадеянным, обиделся и сделался моим врагом на всю жизнь. Он должен был не грозить мне наказанием за мою дерзость, а благодарить за то, что я не рассказала жене его о том, что он пристает ко мне постоянно. Еще неизвестно, как повела бы себя с ним Дина, если бы узнала это. Характер был у нее не сахар, не менее крутой, чем у Дарьи Дмитриевны. Чем красивее женщина, тем капризнее и взбалмошнее она. Это давно известно. Женился на ней Денис Антонович сразу после окончания института. И не только любовь руководствовался, о и расчетом, выбирая, с кем связать свою жизнь…
Расписавшись с Диной, поселился он с молодой женой не у своей матери, которая имела всего лишь одну комнату в бараке, а в двухкомнатной квартире, принадлежащей родителям Дины.
Ее отец остался очень доволен тем, что дочь вышла замуж не за какого-нибудь шалопая или забулдыгу, а за положительного человека, подающего большие надежды. Прилично зарабатывая на комбинате, он согласился содержать своего зятя, пока тот, "набив руку", не станет профессиональным писателем и не начнет печататься. Вскоре и Дина окончила институт и тоже стала кормилицей мужа своего. Работая в школе (она преподавала английский язык), брала она двойную недельную нагрузку. И всю свою зарплату вкладывала в семейный котел. Супруг же ее, кроме тех грошей, которые платили ему как руководителю литобъединения, не приносил в дом ни копейки. Так продолжалось в течение нескольких лет. С домашними делами справлялись в семье, опять же без его помощи, сама Дина и ее мать. Накормленный, обстираннай, наглаженный, жил Денис, как на курорте. И благодарил жену за все, что имел, тем, что домогался других женщин и девушек. Представляю, что получил бы он от Дины, если бы ей стало известно, на какие "подвиги" он способен…
Переутомляясь в школе и дома, время от времени она устраивала "бунт женщины". И была у нее такая привычка: если ссора происходила, когда они с Денисом шли по улице, она вгорячах бросалась на проезжую часть и бежала, куда глаза глядят. А он, Денис, вынужден был мчаться за ней, рискуя угодить под колеса движущегося по шоссе транспорта. Если стычка случалась, когда супруги отдыхали где-нибудь "на природе", у какого-либо водоема, Дина, не умея плавать, бросалась в воду, и он опять же должен был спасать ее, хотя пловец он был тоже не ахти какой. Изловив жену, он вытаскивал ее за длинную косу на берег, на смех тем, кто загорал на песочке неподалеку от них, от этой беспокойной парочки, и становился невольным свидетелем таких забавных сцен. Денис очень боялся лишиться Дины, которая нянчилась с ним, как с ребенком, и того места, где было ему так вольготно и хорошо. Сначала она, не умея плавать, лезла, разозлясь, в маленькие, неглубокие речушки, возле которых они располагались, выезжая за город. Это было, когда у них было еще очень мало денег. Потом в море, когда денег стало побольше и они стали ездить на юг. Разбогатев, стали бывать за границей. Там уж ей приходилось бросаться и в океан…
В молодые годы писал Денис Антонович, как и Иван Семенович, о простых людях, в основном, о рабочих. И даже премии получал за то, как он изображал представителей рабочего класса. Писал языком, близким к простонародному. Книги его покупали. Не скажу, что со временем они стали такими же состоятельными, как Ненашевы, но на квартиру денег накопили (на покупку квартиры). Приобрели ее не в Магнитогорске, а в Москве. Очень хотелось им перебраться в столицу. Дина мечтала превратить свой дом в салон, наподобие аристократического, как у Анны Павловны Шерер.
Я побывала у Чижовкиных в их московской квартире. Ненавидя меня в душе, внешне он, Денис Антонович, этого не проявлял. Зачем-то ему нужно было общаться со мною. И он приглашал меня к себе всякий раз, когда я, бывая в Москве, звонила ему.
В этот раз я опять позвонила, и он позвал. Тут снова начинается смешное. И я не хочу отказать себе в удовольствии об этом случае рассказать. Сначала мы сидели втроем на кухне: я, Дина и он, Денис. Потом перешли в гостиную. И я чуть не упала, взглянув на потолок. Он был весь исписан фломастером (разных цветов, красивым почерком с закорючками): то были изречения мудрецов всех веков и народов.
Один царь выразил сожаление, что он всего лишь царь. А кем бы он хотел быть? — спрашивается. Конечно, тем, кем был хозяин этой квартиры: писателем. Царь господствует лишь в одной, своей стране, а писатель, с помощью пера, может покорить весь мир, как Бальзак, например, или Л. Толстой… И какой же вывод можно сделать, прочитав этот афоризм? Денис Антонович, как и Иван Семенович, мечтал о мировой известности.
То, что Ненашев к этому стремился, и каким способом добился своего, это, разумеется, не смешно. А вот поползновения Чижовкина — увы!
Работая в подростковом возрасте, во время войны, на комбинате, он запасся интересным материалом. Роман о Магнитке, опубликованный Твардовским в "Новом мире", завершил цикл произведений о рабочем классе. И все. Больше не о чем ему стало писать. Ему не хватало биографии, писательской биографии. И он стал фантазировать. Выступил не как фантаст, а как фантазер, снабдив книгу хвалебными отзывами о себе самом, им же самим сочиненные. Писал рассказы о любви: о первой любви, о "непервой" любви. И в каждой героине мы, читатели, узнаем опять же Дину Григорьевну. И снова она бунтует и, разбушевавшись, бросается в волны…
Каждую свою книгу, хвалясь о том, что его печатают, и давая понять, что я потеряла, отказываясь вступить с ним в сделку, он дарил мне и делал такие дарственные надписи на титульных листах:
На книжке, изданной в 1985, написал (в ней идет речь о Магнитогорске): "Здесь наша любимая Магнитка, здесь часть судьбы нашего поколения, судьбы горькой, страшной и прекрасной". Валентине Немовой с огромным уважением.
23 августа 1987 г. Цветет тыква.
Приложение к "Огоньку". 1986 г.
Меня восхищает твоя душевная сила и красота. Она спасла тебя от неприятности Счастья тебе!
Валентине Немовой, которую черным монстрам не удалось загнать в немоту. Ты из тех нужных для сердца и судьбы людей, кто не унизил нашу общую историю Магнитогорска, духовного, литературного, человеческого.
Переделкино. Январь. Морозно. Снега.
1988 г. Книга о Магнитке.
Валентине Немовой, благодарный за мою маму, веря в удачу ее мемуаров, желающий счастья.
1990 г. Книга подарена моей дочери.
Здесь дыхание судьбы вашей мамы Валентины Немовой, ее родителей и ваших общих предков. Дарю в честь прекрасной вашей мамы. Счастья вам.
Переделкино. Сентябрь. Солнце.
Красивые слова. Были бы они от души сказаны и к чему-то его, автора этих слов, обязывали. Восхищается "красотой моей души, смелостью, трудолюбием", но ни разу не упомянул о моих творческих способностях, как будто у меня их вовсе нет. А если нет, то какого черта затянул ты меня в свое литобъединение и морочил мне голову семь лет, да еще старостой кружка сделал и давал мне слово на каждом занятии, чтобы я высказывала свое мнение о написанных моими товарищами стихах и рассказах. Напрашивается вывод: Чижовкин, подписывая мне свои книги, умалчивал о моих способностях, опасаясь, как бы я эти его автографы не использовала для поступления в литинститут. Вот до чего додумался, стараясь помешать мне пробиться. Грозился ведь, что не даст мне ходу, вот и не дает, — так я рассуждала. Всех бывших своих учеников из литобъединения пристроил — сначала в литинститут, а потом в союз писателей. Всех-всех, даже самых слабеньких, всех пьяниц, алкоголиков, а мне одной — отказ. Правда, одно время как будто изменил свое отношение ко мне и, узнав, что я собираюсь поступить в пединститут, попытался поступить в литературный, пообещал дать мне рекомендацию. Надо было сразу же, поймав его на слове, заставить сделать документ. Но я, доверчивая по натуре, не догадалась, что он хитрит, и не поступила, как следовало. И когда пришло время ехать в столицу и я пришла к Чижовкиным, чтобы получить обещанное, Дина сказала, что Дениса дома нет: уехал в Москву по делам. И пришлось мне отправиться туда без направления от литкружка. Я взяла с собой ту пьесу, которую Чижовкин велел мне переделать в рассказ. Два года занималась я этой глупой работой, и ничего у меня не получилось. И пьесу свою не переделала я, и ничего другого не написала. Два года потеряла по милости своего учителя. Как выяснилось впоследствии, переделывать в этой вещи ничего не надо было, надо было просто разделить ее на три части. Вторую часть — рассказ о воспитании детей в семье можно было представить в приемную комиссию литинститута. Ничего крамольного в ней не было. И это должен был подсказать руководитель кружка — Чижовкин, но не подсказал, потому что не желал мне добра. Писатели областного центра поступили точно так же, потому что тоже добра мне не желали. Рассуждали они, наверное так же, как Денис Антонович: "Ты шустрой оказалась очень, вот и пробивайся сама, не проси никого о помощи".
Чижовкин, как я теперь догадываюсь, не по своим делам сбежал в Москву, когда я должна была прийти к нему за нужным мне документом, а по моим. Разобравшись в нем теперь я поняла: он отправился тогда в столицу, чтобы раньше меня нагрянуть в литинститут и рекомендовать меня по-своему, внушить комиссии, что я — неблагонадежная и доставлю много хлопот руководству института, если меня примут. Он своего добился. Меня не приняли, указав на то, что окончив один институт, педагогический, я должна сперва отработать три года по направлению, а потом уже поступать в другой…