Чтение онлайн

Таня, успокаивая, прошлась рукой по его жестким кудлатым волосам.

— Сколько же ей лет? — задумчиво опросила она.

— Сорок, кажется… Пора бы уж и… А тут вон что… Ладно! — Он поднялся с пола. — Ты посиди здесь, а я пойду разведаю обстановку. — Уже у дверей он пробормотал: — Ну и ну, выкинули фокус…

Таня подошла к окну, смотрела через огороды на близкий лес. Доносилось печальное кукованье. «Зачем мы сюда приехали!» — затосковала она. Над головой противно ныли комары.

Таня с недоверием осмотрела комнату, прошлась по ней и почувствовала себя здесь чужой и ненужной. Она звонко хлопнула в воздухе ладонями, убила комара, еще раз хлопнула. И вдруг ей отчаянно захотелось домой, где все было таким привычным, родным, еще хранящим тепло отца.

Николай долго не возвращался. В соседней комнате слышались шаги, голоса, какие-то стуки: вот что-то упало, а вот вроде бы тарелки и вилки забрякали.

Наконец Николай пришел. Его возбужденное лицо было в испарине.

— Заждалась? — спросил он, улыбаясь и раскатывая засученные рукава. — Ты уж извини за всю эту заваруху. Мне так неловко перед тобой… Нежданно-негаданно влетели в эту тяжелую историю.

Они присели на кровать.

— Уходит она к какому-то инженеру. Батя обрисовал мне его так: небольшого роста, болезненный, сравнительно молодой и красивый. Но, слушай, самое главное: жена его утонула, и остались у него на руках два мальчонки. Это что же такое происходит?! Это уж какая-то достоевщина! Из жалости, что ли, она взваливает на себя чужих детей?

— Вполне возможно, — сказала Таня, но тут же задумчиво добавила: — Хотя едва ли — только из жалости…

Она смотрела в окно, а за ним уже стояла белая нарымская ночь. При ее свете вполне можно было читать. Таня и не знала, что здесь бывают такие призрачные, белые ночи. Горела далекая, бледная и бесконечно печальная заря. Из близкой тайги долетало щемящее сердце кукованье. Должно быть, кукушка принимала эту ночь за день.

Таня замерла, напряженно потянулась к окну. За решетчатой оградкой стоял невысокий человек в белом плаще с поднятым воротником. Сначала он смотрел в сторону крыльца, а потом медленно пошел по тротуару перед домом.

— Пожалуй, он, — прошептал Николай. — Она должна была сегодня переехать к нему… Наверное, сам не свой, не понимает, что случилось.

Таня вздрогнула. И опять ей стало тревожно и одиноко от этой бледной зари, точно она попала куда-то на край света.

— А может быть, просто прохожий… Пойдем, нас ждут. Переодеваться будешь?

Тане почему-то не захотелось распаковывать чемодан, да она и не почувствовала желания показаться родителям Николая как можно лучше и красивей.

— А это платье очень измятое? — спросила она.

Николай, осматривая, обошел ее, заботливо поправил воротничок, смахнул что-то с плеча.

— Во всех ты, душенька, нарядах хороша. Пойдем!

А в соседней комнате все уже было по-другому. Закуски и графинчики с вином украшали стол, накрытый жесткой от крахмала лиловой скатертью. Чемоданы, разобранная кровать и разные узлы, куда-то исчезли. В пустоватой чистой комнате припахивало духами и краской от блистающего свежевыкрашенного пола.

— Присаживайтесь, Танюша, — приветливо встретила ее Клара Евгеньевна. Она была уже в другом, нарядно-пестром платье.

И Сергей Вавилович, надевший голубоватую нейлоновую сорочку с галстуком, тоже выглядел празднично.

Все начали преувеличенно весело и шумно рассаживаться, делая вид, что в этом доме все хорошо, все в порядке. Николай даже включил транзистор, повесил его на спинку стула, и внизу, у ног, заголосил, завизжал, загромыхал джаз.

Сергей Вавилович разлил желтое вино в стопки — стеклянные бочоночки, тяжелые от толстущих, для устойчивости, донцев.

— Ну, молодежь, за ваш приезд, за ваше счастье!

Таню опять удивила «лохматость» и глухость его голоса. Казалось, его уже за порогом не услышишь: где раздается голос, там и падают слова, у них нет звучности.

Таня пригубила из «бочонка». Николай положил ей в тарелку рыбу:

— Стерлядочка! Горячего копчения.

Она попробовала кусочек в кожистой крепкой шкурке и улыбнулась Сергею Вавиловичу:

— Вкусно!

Ей хотелось сказать ему что-нибудь ободряющее.

— Кушайте на здоровье, — ответил Сергей Вавилович, не прикасаясь к закуске.

— Мы всю дорогу мечтали о божественной стерлядке, а особенно об этой вот вязиге! — весело воскликнул Николай, вытягивая из рыбины резиново-податливую веревочку хряща. Полупрозрачная веревочка оборвалась и скрутилась как пружинка.

— Ты в детстве всегда отбирал их у нас, — совсем беззаботно засмеялась Клара Евгеньевна. — Очень он любил помогать мне. Однажды забежал на кухню и увидел на столе масло. Ткнул пальцем — сырое. Ну как же не помочь матери? И потащил масло сушить на солнце. Когда я хватилась, уже во все крыльцо на газете растеклась желтая лужа, ручейки масла ползли по ступенькам.

Все засмеялись и с облегчением начали вспоминать детство Николая.

— Как-то купил я ему пирожное, — заговорил Сергей Вавилович. — Он и спрашивает: «А чего это на нем?» — «Крем». — «Это которым сапоги чистят?»

Громче всех хохотал Николай: уж очень ему хотелось, чтобы всем в этот вечер было хорошо.

Пришлось и Тане рассказывать о своем детстве. Цеплялись то за одно, то за другое, лишь бы не молчать, лишь бы не пустить за стол тень случившегося. И сначала это удавалось, но потом все чаще и чаще в притворное оживление стало вползать смятенное молчание.

И вдруг Тане все в жизни показалось ложным, неустойчивым: не знаешь, что с тобой случится через час и каким обернется для тебя самый близкий человек.

А из-под стула Николая звучала итальянская песня. Она была такая томная, что нельзя было понять, кто поет: то ли женщина с низким, то ли мужчина с высоким голосом.

— Ну, а что же ты играешь в театре? — с преувеличенным интересом допрашивала сына Клара Евгеньевна.

— Да играть пришлось немало. Кассио играл в «Отелло», Олега Кошевого в «Молодой гвардии»…