Чтение онлайн

empty-line/>

такие ноги не ходили

ещё по нашенской земле.

И, наполняя мир сияньем,

как нереальные почти,

пленяли чем-то марсианьим

твои зеркальные очки.

А бухта Золотого Рога

скрывала, хитро притворясь,

что ты, такая недотрога,

была дотрогой столько раз.

Ты прикоснулась без обмана

надменным пальчиком к плечу:

«Прости... Хочу за капитана...

А за поэта – не хочу...»

На улицах Владивостока,

не оценившая меня,

со мной рассталась ты жестоко,

ладонью губы заслоня.

Я в кабаках все гроши пропил,

где оскорблён был как поэт

песнюшкой про глаза напротив

а также и про чайный цвет.

Потом я облетел полмира,

но снова памятью незлой

во Владик что-то поманило,

А что? Всё тот же пальчик твой.

Всё изменилось на морфлоте,

лишь выжил через двадцать лет

тот шлягер про глаза напротив

а также про их чайный цвет.

Я ткнулся в шумную кафешку,

дверь в ту же песню приоткрыв,

но вдруг наткнулся на усмешку:

«Куда ты прёшься? Перерыв!»

В броне, как вражеские танки,

перед дымящимся азу

сидели три официантки,

руками ёрзая в тазу.

Для сорванной в концертах глотки,

чтоб мне не потерять лица,

я попросил у них не водки,

а два простых сырых яйца.

«У нас идут на завтрак яйца! –

сказала с гордостью одна. –

Давай-ка, братец, выметайся!» –

И стопку хлопнула до дна.

«Но есть у вас яйцо к бифштексу».

Я показал ей на меню.

«Что, братец, у тебя в башке-то?

А где ж я мясо применю?!»

И вдруг она, очеловечась,

ко мне рванулась: «Женя, ты?»,

лицо запрятав, как увечность,

где время смыло все черты.

«Вот и отмщенье мне настало.

Сплыл капитан... Бил ни за что...

Ты видишь – я какая стала.

Он спился. Я теперь – ничто».

У бухты Золотого Рога

прошу прощения, у Бога,

прошу прощения у всех,

кто был наказан слишком строго,

ведь чья-то боль – наш общий грех.

А если и чисты мы вроде,

всех от ответа Бог не спас,

и Божии глаза напротив,

как наказанье, смотрят в нас.

Август 2010

ПРЕМЬЕРА «СТА ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА»

Хоть минуту урываю

наяву или во сне,

и опять по Уругваю

удаётся ехать мне

с Лочей,

так до ям охочей,

что она не тормозит,

предвкушающе хохочет –

это гостя поразит!

И мы бухаемся в лужи,

а в горах всё это – риск.

«Ямы и у нас не хуже!» –

я кричу из рыжих брызг.

Нам без крыши в драндулете

хорошо меж диких гор,

уж в каком ни есть столетье,

но где жив ещё amor!

То ли в пропасть, то ль в долину

мы летим всем вопреки,

и сцеловываю глину

с индианистой щеки.

Лоча – из Монтевидео

и училка в двадцать лет.

Она любит своё дело

и когда поэт – поэт.

Мы ведь тоже все училки

и всегда ученики

жизни –

разума точилки,

повстречалки, разлучилки –

школы счастья и тоски.

И въезжаем мы в деревню

там, где школа будет лишь.

У кафе – столпотворенье,

Но – сидячее, и – тишь.

Прижимает бабка пальчик

к доверительным губам.

Вслух читает книгу мальчик,

чуть сбиваясь, по складам.

Здесь в соломенных сомбреро

cотни две босых крестьян,

но собранье не сомлело

и никто ничуть не пьян.

Пьян лишь Аурелиано,

coronel Буэндиа,

потому что ноет рана,

да к тому же не одна.

Он хромает по страницам

у мальчоночки в руках,

там, где тонкая граница

между вами, крах и прах.

И ни у кого – улыбки,

слёз и то – наперечёт,

и про все его ошибки,

революции и сшибки,

и про золотые рыбки

сёдни мальчик не прочтёт.

И я думаю о ком-то,

то, что все, быть может, – я,

и что весь наш мир – Макондо,