Чтение онлайн

С другой стороны, сами методы управления народом отличаются примерно следующим: управляемость всегда ставится выше эффективности (это первый принцип колониального управления, и в России он проводился весьма жёстко). Если существуют какие-то формы самоорганизации туземцев, их нужно давить и заменять какими-то внешними, навязываемыми формами организации.

В качестве красивого, но малоизвестного примера я приведу историю так называемой русской деревни. Здесь я сошлюсь на Светлану Лурье, чьи труды я очень внимательно читал. Она пишет о том, что русская деревня – большая русская деревня – это явление искусственное. Русские жили хуторами. В деревни их начали сводить по приказанию начальства. Более того, русская община, как сейчас уже можно констатировать, является государственным образованием, навязанным извне. И по сути это был фискально-карательный механизм.

В чём состоял смысл русской общины? Нужно было собирать с туземцев дань, и, чтобы собирать её эффективно, нужно было туземцев каким-то образом придавливать. Способ нашли простой, классический, каким пользуются абсолютно все колониальные администрации: вместо того чтобы приставать к одному человеку, назначать ответственного и наказывать всех. Условно говоря, вот есть та самая деревня, с неё собирают дань, как собирают деньги, неважно, они должны сами как-то это определить, но если денег недостаточно, наказывают всю общину. Этот принцип применяется везде, в любых колониях и, можно сказать, прописан методически. Община же создаёт тот механизм, который позволяет сдирать деньги со всех и наказывать тех, кто уклоняется от выплат или от каких-то работ.

Кстати говоря, стоит заметить, что все формы коллективности, с которыми знакомы русские, всегда: а) навязанные извне, «сверху»; б) репрессивные. Русский знает, что, если его загоняют в какой-то коллектив, это означает способ его придавить, другого смысла коллективность не имеет. Все позитивные формы коллективности систематически истреблялись с петровских времён и по сегодняшний день. Так, и только так. Более того, истреблялись даже те формы коллективности, которые были для государства вроде бы полезными.

Александр ГОРЯНИН:

– Я не могу промолчать, слушая о колониальной гипотезе… Я воспринимаю её как остроумный памфлет. Но не могу её рассматривать и обсуждать как нечто, имеющее отношение к исторической реальности.

Константин КРЫЛОВ:

– Ну что ж. Как известно, все новые идеи проходят три стадии. Первая стадия: «Какая чушь!» Кстати, это не только моя идея, сейчас есть определённый круг людей, думающих именно так. Даже ещё жёстче. Они считают, что метрополия существует.

Я же утверждаю иное: методы управления являются по происхождению европейскими колониальными. При этом метрополии может и не быть. А метрополия, как считает известный американский исследователь Суни, – это привилегированное сословие. Метрополия – это необязательно другая страна, это вполне может быть определённый социальный слой. Если смотреть, где чисто территориально находится наша элита, то можно вполне чётко видеть, что есть удельные метропольные островки. Кстати: Рублёвка является выделенной территорией, на манер английских городов прошлого, в которые туземцам нельзя было заходить…

Продолжим же о колониальных практиках. Русская аристократия некоторым образом вживалась в почву, начинала интересоваться народом, но интересоваться именно по колонизаторской модели. Это породило интересные культурные явления, в том числе русскую литературу. Кстати, первое произведение, которое можно отнести к этой категории, – это пушкинский «Евгений Онегин». Роман, по сути, описывал столкновение совсем вестернизированного человека и семьи, что довольно глубоко находится в народном быту. И то непонимание, которое при этом возникает.

О народе. Народ, как и в любой другой колониальной стране, полностью лишён управляющей верхушки. Правда, русским не повезло особенно. Например, в Индии сохранились остатки потомственной аристократии, брахманы и кшатрии. В России всё это дело вымели напрочь. Народ, извне так тщательно лишённый руководства, просто не мог жить – он даже не знал, как. Например, способность наладить какое-нибудь самоуправление у русских оказалась крайне низкой. Поэтому с русскими можно делать, что угодно: достаточно просто убрать одну верхушку и поставить на её место другую. Без верхушки люди просто не смогут друг к другу приткнуться, не смогут никак организоваться, поскольку все эти навыки находятся на нуле. Для того чтобы организовывать, нужны люди, нужны лидеры, причём не просто лидеры, а лидеры, обученные хотя бы каким-то методам управления. У нас же способ управления людьми, сама способность управлять всегда были монополией верха. У нас этим умением обладают считаные единицы. Более того, те единицы, которые этим обладают, чувствуют себя очень далёкими от народа, поскольку колониальная схема, собственно, сохраняется.

Далее, по поводу нациогенеза. Разумеется, при таких условиях о какой единой нации может идти речь? Нациогенез во всех странах проходил по одной модели: народ усваивает себе права высшего класса. Условно говоря, нация – это всеобщая аристократия, все становятся джентльменами или самураями. Кстати говоря, последнее буквально – именно так японцы превратились в нацию. Всем дали права самураев, и сейчас всякий японец формально самурай. Конечно, с такой откровенностью это происходило не везде, случались и большие сложности с аристократией, но тем не менее: права аристократии присваивает себе народ.

Народ хочет жить, как господа, и именно в тот момент, когда народ это осуществляет, и происходит нациогенез. Но для этого аристократия должна быть всё-таки своей, она должна быть носителем тех моделей поведения, культуры, которые народ действительно может усвоить. В России с этим была большая проблема: аристократия была очень далёкой и чужой. Причём она всегда была такой, а методы управления, которые она применяла, всегда воспринимались народом как антинародные. Отсюда, естественно, желание сбросить с себя всех мироедов и зажить без начальства вообще.

Формально революцию нужно рассматривать как смену колониального класса. Революция была сменой правящего класса, поскольку русские смогли, с одной стороны, скинуть с себя один правящий класс, но, с другой стороны, не смогли выдвинуть своего.

Что мы имеем сейчас? То же самое. Мы имеем дело со сменой модели и с некоторой сменой элиты.

Из кого сейчас состоит эта элита? Из людей, которые откровенно считают себя чем-то противоположным народу. Народофобия сейчас является единственной, главной и практически официальной идеологией российского правящего класса. Заметим, её разделяют абсолютно все: власть, так называемая оппозиция, интеллигенция, бизнес… Народ – это нечто глубоко чуждое, отвратительное и проклинаемое. Это говорят все. И все они собираются управлять теми же самыми колониальными методами, поскольку других они даже представить себе не могут. В этом отношении, кстати, наше западничество очень смешно: люди, которые поклоняются Западу, сами не понимают, почему и каким образом европейцы управляют собой сами. У них в голове нет ничего, кроме колониальных моделей.

Александр СЕВАСТЬЯНОВ:

– Удивительный феномен – практически полное исчезновение головы у народа. Сегодня обезглавленность русских – это факт, бьющий в глаза. У нас нет национальных лидеров, у нас нет национального мировоззрения и культуры. Это результат именно того, что та самая национальная элита оказалась уничтоженной.

Я не разделяю позицию, что между элитой и народом существовала некая непреодолимая пропасть, ничего подобного. Под элитой мы не можем понимать лишь узкую прослойку царской администрации. Элита – это и декабрист князь Волконский, который в ссылке отрастил бороду чуть ли не по пояс, ходил в мужицком армяке, общался с крестьянами на равных, болтал с ними на ярмарках по-свойски. Это и Пушкин, который тоже любил одеться попроще, пройтись по ярмаркам и пообщаться с народом. Это и старец Фёдор Кузьмич, которого чтило его сибирское окружение и который, как выяснилось, был блестяще образованным человеком, знал европейские языки. Это и огромная масса среднего дворянства, которая между собой и народом никакой стены не имела, не видела и не осознавала.