Чтение онлайн

Но ведь не только дворяне входили в состав национальной тысячелетней элиты.

Священники – примерно 500тысяч семей. Куда шли выпускники семинарий? Они становились учителями, врачами, они получали второе образование. Ещё с XVIII века очень часто дети священников были и в медицинских школах и вузах, и в педагогической семинарии, и в переводческой. Вспомним, что дедом Белинского, как и Достоевского, был священник. Чернышевский, Добролюбов, Каронин-Петропавловский, Левитин…

Не забудем причислить к русской элите и русское купечество.

Мы не можем забыть и о том, что 2,7процента занятого населения, по последней российской переписи, – это была интеллигенция. Это очень мало. Примерно 86процентов населения России составляли крестьяне, а интеллигентская прослойка была крохотной, тоненькой плёночкой на раскалённой магме народного восстания. Удержать эту магму тоненькая плёночка, конечно же, не могла, смешно было бы даже об этом мечтать.

Судьба этой плёночки была очень печальной.

К концу советской власти количество лиц умственного труда в РСФСР, по статистике, выросло примерно до 30процентов, по всему Советскому Союзу – примерно до 25. Казалось бы, колоссальная динамика. Но вот рухнула советская власть, и сейчас мы видим и нам ясно, как дважды два четыре, что количество в духовных сферах не переходит в качество. Интеллигенции много, а элиты нет. Лучшие люди нашего времени, как правило, не выдерживают сравнения с лучшими людьми дореволюционной чеканки. Некоторых мне удалось застать, наблюдать какое-то время, и я могу это засвидетельствовать. А между тем судьба нации – это судьба её элиты.

Я думаю, что у настоящей элиты должно быть чувство настоящего хозяина, который заботится о своём хозяйстве. Если мы посмотрим на нынешнюю «элиту» России, вот как раз этого, заботы о своей стране и своём народе, мы не увидим. Это объяснимо. Они ненастоящие хозяева, не природные хозяева, они не выросли в итоге вековой селекции. Сегодня в элиту попадают случайные люди. И таких людей, которые стали элитой по случаю, больше миллиона. Их элитарное самосознание ещё незрелое.

Больше того, многие из них справедливо подозревают, что билет в вагон первого класса достался им не по заслугам и что рано или поздно их из этого вагона могут попросить. Не может быть у такого человека, у временщика, чувства настоящего хозяина.

А российскому дому нужен хозяин. А то у нас Родина-мать вроде бы есть, а вот отца, мужа для этой матери явно не хватает. А есть какие-то постоянно сменяющие друг друга отчимы, у которых бегает по двору орава детишек, не своих, не чужих, а непонятно каких.

Сергей СЕРГЕЕВ:

– Я всё-таки хотел бы как выпускник советского вуза в некотором смысле взять на себя роль «адвоката дьявола». Моё мировоззрение не является ни советским, ни коммунистическим, безусловно. Но отрицать вообще всякие заслуги советского периода нельзя.

Весь процесс колониальной политики, представленный выше, дан в несколько застывшем виде, без динамики. В императорской России было движение к тому, чтобы самые ужасные механизмы всё-таки эволюционировали в лучшую сторону. Другой вопрос, что это происходило слишком медленно.

По поводу Волконского, который отрастил бороду… Есть интересный эпизод у Дениса Давыдова. Он пишет, что сначала, во время партизанской войны, крестьяне истребляли партизан, принимая их за французов – форма была очень похожа, они не различали. И вот тогда, пишет Давыдов, «я понял, что в народной войне нужно быть близким к народу; я надел вместо мундира крестьянский армяк, отрастил бороду и вместо ордена Анны какой-то степени повесил себе на шею икону Николая-угодника». Это к вопросу о том, что пропасть, конечно же, была и, чтобы её преодолеть, нужно было сменить целую знаковую систему.

По поводу селекции. На самом деле селекция-то происходит, другой вопрос – в какую сторону? В современную элиту отбираются люди всё-таки определённого плана: те люди, которые совершенно согласны с существующим порядком вещей. Так почему же этой элите не застыть в неких формах и не стать в конце концов уверенной в себе элитой?

Александр ГОРЯНИН:

– О непреодолимой пропасти между дворянством и народом в России, между людьми, встречавшимися в одной церкви, говорить невозможно. Есть очень простое тому подтверждение: отсутствие так называемых социолектов русского языка. Речь не о блатных или профессиональных квазиязыках, социолекты – это диалекты сословий, разгороженных непроницаемыми перегородками. Скажем, английские аристократы реально не понимали язык лондонских кокни. Потом благодаря распространению грамотности произошло какое-то сближение. Но на протяжении XIX века это были, по сути, разные языки.

В России классовых социолектов не было. Можно не сомневаться и в том, что далеко не все дворяне овладели французским языком. Мы постоянно встречаем в описаниях, как дворяне попроще мучаются с дворянами, стоящими повыше, именно в языковом вопросе.

Вспомним пушкинскую «Метель». Когда 17-летняя Марья Гавриловна занемогла – как полагали родители-помещики, от любви, – они мигом вспомнили народные пословицы: «Суженого конём не объедешь», «Бедность не порок», «Жить не с богатством, а с человеком». Какая уж тут пропасть!

Что произошло после революции. К власти, на всех уровнях кроме нижнего, пришли люди, не имевшие ни малейшего управленческого опыта. Среди военных, правда, было несколько полковников: будущие маршалы Шапошников и Егоров, например.

Феномен большевиков у власти ждёт своего исследователя: на все без исключения руководящие посты пришли люди, не имевшие абсолютно никакого управленческого опыта, и всё-таки смогли управиться со страной. Управляли эти выдвиженцы, как я уже говорил, незамысловатым патриархальным способом, весьма жёстко. Но смогли заставить работать низовой аппарат, унаследованный от прежнего времени и так называемых спецов.

Я возвращаюсь к тезису, который отстаивал с самого начала. Успех обеспечивает только медленность процессов – успех любой реформы, любого реформаторства.

Почему, к примеру, Англия обогнала все другие страны в развитии демократических институтов? Только потому, что это происходило нечеловечески медленно. Возьмём историю английской палаты общин. 300лет палату общин собирали с единственной целью: чтобы эти люди донесли до населения всё, что им скажут лорды, без искажений, общинники присягали в этом. Их собирали только ради этого: выслушать, отправиться домой и всем рассказать.

Даже в XIX веке, в 1834году, в голосовании на выборах участвовало всего 1,5процента населения. И когда в 70-х годах XIX века было предложено, чтобы в выборах участвовали все обладатели собственности стоимостью не ниже определённой (существенной) цифры, то это рассматривалось как страшный политический риск, «прыжок в пустоту».

Но заметьте: во всём этом есть громадный смысл. Только когда вырастает элита, способная понять смысл жертв, причём такая элита, которая сама имеет, чем жертвовать, только тогда можно делать следующий шаг в демократическом развитии.

А о современной элите в России ещё рано судить, она ещё только складывается, слишком мало времени прошло. И я думаю, что она будет складываться по классическому образцу, как буржуазная. То есть вокруг национальной буржуазии. Хотя и понятие буржуазии сейчас сильно размыто. Сейчас у нас интеллигенция более многочисленна, чем рабочий класс. Но всё равно никуда не деться. Если принять это расплывчатое понятие за реально существующее, то элита будет выделяться из среды деловых людей, людей преуспевших, и их интеллектуальной обслуги.