Чтение онлайн

А папка то розгой стегает,

пластая над жарким полком,

то в пальцы мне кружку вдевает

с заваренным мамкой чайком.

Я – белый, скрипящий и гладкий!

Он – серый, местами рябой…

А я и не знаю, как сладко

себя очищать через боль,

считать с понедельника числа,

скупой приближая паёк…

«Я чистый, не надо!.. Я – чистый!»

«Конечно, ты чистый, сынок…»

САРАПУЛ

Коптит заводик дымом трубочным,

взатяжку день за днём сосёт.

Февраль, как бомж седой у рюмочной,

башкою с перхотью трясёт.

Здесь мало изменилось… Конницей

прошлась эпоха – в стороне.

Его не мучают бессонницы

и сны о смерти и огне,

не каплет времечко по темечку,

как воск божественной свечи.

Он лихо сплёвывает семечки

в базарный день у каланчи!

Но соль в глазах, и в горле першенье,

когда сердечку – слабинцу,

и двадцать грамм – полуумершему

бомжу,

как пьяному отцу.

***

Вот и вербы на ощупь пускают листы.

Голосами наполнился лес…

На кагора бумажный стаканчик! И ты

причащён к этой тайне небес:

из немой пустоты, из нагой нищеты

жизнь, шатаясь, встаёт на карачки тщеты.

Называется это: воскрес.

Ты не очень-то грешен, не слишком-то свят,

ты кому-то любовник, кому-то ты – сват…

Но везло тебе, брат, ой везло тебе, брат,

как же крупно везло до сих пор!..

Ты ведь знал, что придёт оно, время утрат.

И теперь вот – лишь ветры в оградах шумят,

и уж не с кем заканчивать спор,

и зелёную верба пускает соплю.

А всего-то сказать надо было: «люблю»,

слёз не прятать, как за ворот крест.

Вот и вечер… И тени ложатся на двор.

На груди расплывается кровью кагор.

И ты шепчешь, давясь, запоздалый глагол,

хоть и знаешь: никто не воскрес.

В ДОРОГЕ

1.

Чем городок задрипанней и меньше,

тем больше вдоль дорог нестарых женщин

с картонками про баню и ночлег.

Печь протопила. Чайник дам и плитку.

Удобства и машину – за калитку.

По двести с койки.

…Ветер, дождь и снег.

Да, печь бы кстати… Едемте, мамаша!

Ей сорок восемь. Варикоз и кашель.

За стенкой муж. Со службы. Не будить.

Нам – только спать, не чувствовать,

не быть…

И там, в небытии, такая темень,

что крыльев не видать – лишь тени, тени

мышей летучих, окна облепив,

пищат в щелях и бьются! и не могут

их фары отогнать! Доро…дорогу!

Держи дорогу!

Ров!

Гора!

Обрыв!

И под ноги бросается разметка,

и то, что не разведала разведка,

бьёт по колёсам!

Россыпью стекло

холодных звёзд…

И жжёная резина.

Тишь и покой, сочащийся бензином.

И свет. Тепло и свет… Свет и тепло.

2.

Ещё, дорогу чуя, кони

всхрапнут,

и день в мои ладони

подбитой птицею падёт!..

Метель и скорость! Снег и лёд!

Ещё по Нечкинскому тракту

я ночь на север погоню!

Слезясь белёсой катарактой,

навстречь двуглазому огню

луна замечется меж ёлок,

и будет путь мой дивно долог,

как санный ход, как млечный волок,

как скрип повозки, крик «Вперё-ёд!..»

Асфальт и лёд, и снег, и ветер,

и резкий крен, и разворот!

Ты – в белой тьме, я – в чёрном свете!

А через миг – наоборот…

Там смерть моя живёт – в педали.

Дрожит и ждёт! Но «фас!» не дали…

Светает утро вдалеке.

Сметает дворник однорукий

сухой снежок. И – звуки, звуки…

А это жизнь болит в руке.

***

Вот и лето, как спичка, сгорело –

за весну отсыревшая, – и

пузырями на лужах шипело,

и без звука и пламени тлело

этой фосфорной шляпки внутри.

Но внезапною вспышкой в финале

осветило: вот ручка в пенале,

вот четыре строки на листке,

вот в бутылке цветок засыхает

да в пустом коробке громыхает…

Там всего ничего – в коробке.

Георгий СТЕПАНЧЕНКО

РЖЕВ

ПРОЩАНИЕ С СОЛНЦЕМ

Кто я такой? Я – проживший семнадцать мгновений

И перетёрший железные цепи мыкит.

Я не вхожу в поколенья. Я выживший гений –

Тот, кто, как мамонт,

с валдайской вершины трубит.

Тошно мне, дико на этом российском монблане.

Всё обтоптал я кругами, всё вызнал – и вот

Вижу я: Солнце закатное в красном тумане

Медленно, с чавканьем падает в гущу болот.

Вижу я гари и топи с родного обрыва.

Вижу я Тьму, что с дыханьем зловонным грядёт.

– Здравствуй, закатное Солнце! –

трублю я с надрывом.

– Здравствуй, закатное Солнце, ползущее вброд!

Сколько живу, столько помню болотную тину,

Дождик и слякоть, испуганный шелест осин…

Скоро Ты всё погрузишься в родную трясину –

Самую лучшую из вековечных трясин…

Тьма завладеет пространством, и станут вершины

Новым подножьем для новых – не наших – богов,

Ныне плодящихся в недрах гноящейся тины,

Чтобы застыть на вершинах на веки веков.

Что из того, что я сам Тебя вновь не увижу?