Чтение онлайн

Половина текстов - дань ранним стихам, но вот где-то с 2008 года поэтическая речь крепнет, слова становятся ёмкими, подгоняемы ритмическим камертоном. Казалось бы, личные детали (землемер, бородинский хлеб с солью, слепой гармонист, воздухоплаватели, багульник) - перекликаются с интонацией А. Тарковского, С. Кековой, раннего "Московского времени". Само название "Клюква слов" выхвачено из стихотворения:

Мы собирали клюкву слов

в глухих болотах.

Там воздух был упруг и нов

и небо в звёздах.

И где-то пели соловьи

на ветвях вислых.

А ты мой рот легко ловил,

от ягод кислый.

В книге есть лирика, однако это никоим образом не "женская поэзия", но опыт самопознания:

Женщина выключает компьютер и

руку кладёт на живот,

который начал расти.

("Поэма о женщине".)

Вообще Наталья Полякова - поэт, находящийся как бы между двух берегов: это и тема движения от провинции в мегаполис, и само состояние эстетической неопределённости смутного сегодняшнего времени, где, чтобы не стать похожим, важно делать свои шаги. Этим, вероятно, объяснимы потребность самоидентификации, бережность к домашним предметам и этот терпкий ягодный привкус сборника:

К семи уже всё тонет в темноте.

Но терпкий мир с застольем и юдолью -

само опроверженье пустоте,

как сущный хлеб, как бородинский с солью.

Хочется пожелать книге удачи, а автору - верности выбранному пути.

Герман ВЛАСОВ

Какую сонату играл наизусть Александр Герцевич?

КНИЖНЫЙ

РЯД

Черашняя Д.И. Лирика Осипа Мандельштама : проблема чтения и прочтения.
– Ижевск: Изд-во "Удмуртский университет", 2011.
– 288 с.
– Тираж не указан.

Тончайшая это наука - мандельштамоведение. Осип Эмильевич, у которого "не слова, а тени слов" (Ю. Тынянов), - один из авторов, исследование которых в корне невозможно без большой доли творческой интуиции и даже озарения учёного. Здесь важно максимально бережное приближение к поэзии и личности автора при максимальном почтительном отдалении. К тому же книги, написанные научно и при этом читаемо, встречаются, к сожалению, очень редко.

Мандельштамовед Дора Черашняя умеет писать такие книги. Она словно взвешивает каждое слово на золотых чашечках весов. Внимательна к логике движения мысли: её тексты продуманы, нередко разбиты подзаголовками на тематические блоки.

Рецензируемая книга, как скромно написано в аннотации к ней, включает в себя "разрозненные публикации 2003-2011 гг.". Это статьи по изучению отдельных стихотворений Мандельштама или их "лирического соседства" (термин В. Грехнева). В начале каждого раздела следует стихотворение или группа стихотворений и затем - их поэтапное глубинное прочтение. Прочтение без излишеств - здесь только то, что знает сам текст и его контекст. Д. Черашняя деликатно преподносит известные науке трактовки стихотворений, сохраняя зёрна, годные для новой интерпретации.

Воссоздать, соткать заново "эстетическую личность" Мандельштама, выбрать которого для исследования просто "опасно", ведь "слишком многое становится рядом с ним невозможно" (С. Аверинцев)[?] Дора Черашняя ставит перед собой эту сверхзадачу, решая задачи конкретные, осязаемые и, на беглый взгляд, просто невыполнимые. В чём нетождественность замыслов мандельштамовского и тютчевского "Silentium!"? Что за "золотая забота" у лирического героя в стихотворении "Сёстры - тяжесть и нежность[?]"? Какую сонату играл наизусть Александр Герцевич? Почему художник и картина в стихотворении "Импрессионизм" не имеют отношения к импрессионизму? Построчно, пословно расшифровывает Д. Черашняя тайнопись поэта.

Читая эту книгу о Мандельштаме, понимаешь, что именно порождает чудо его поэзии. "Древние уважали молчащего поэта, как уважают женщину, готовящуюся стать матерью" (Н. Гумилёв). Мандельштам давал своему слову доспеть, избегая ситуаций говорения вместо молчания (И. Анненский, "Недоспелым поле сжато[?]"). Его "Silentium" о том, как не высказаться, пока слово ещё не тождественно звучащему внутреннему слепку формы, в то время как тютчевское "Silentium!" - о том, "как сердцу высказать себя". Молчание у Мандельштама - одна из стадий создания поэтического произведения, умение ждать: ведь живое слово, по мнению поэта, "не обозначает предметы, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело" ("Слово и культура"). Слово становится плотью, для того чтобы поэт не унёс с собой звучащий внутренний образ, предваряющий написанное стихотворение. Ни одного слова ещё нет, а стихотворение уже звучит. Это звучит внутренний образ. Уже не морская пена, но ещё не Афродита.

Она ещё не родилась,

Она - и музыка, и слово[?]

Тютчевское "Silentium!" с императивным восклицательным знаком - это приказ себе. Название у Мандельштама задано как предмет размышления. Уже в составе книги "Камень" "Silentium" обратило на себя внимание ведущих критиков и поэтов того времени: М. Волошина, Н. Гумилёва, В. Ходасевича, А. Дейча, Н. Лернера и др. В свете этого созвездия современному литературоведу удаётся по-своему решить проблему мандельштамовского молчания, чьё дыхание и в других текстах, "золотая забота" лирического героя которых - тяжесть духовной работы, вынашивания, вызревания поэтического слова. Жизнь зарождается и возрождается в "тяжести и нежности".

Дора Черашняя читает Мандельштама через других поэтов.

И всласть, с утра до вечера,

Заученную вхруст,

Одну сонату вечную

Играл он наизусть[?]

В этих стихах угадывается лермонтовское: "Одну молитву чудную / Твержу я наизусть[?]". "Лермонтовский эпитет "чудная" неизбежно участвует в семантике образа сонаты, несмотря на своё отсутствие". Образ Александра Герцевича-Сердцевича отражается и в произведении Маяковского "Юбилейное" ("Александр Сергеевич, разрешите представиться[?]").