Чтение онлайн

Александр Герцевич, по мнению Д. Черашней, играет одну из трёх последних сонат Шуберта - си-бемоль мажор. В ней душа композитора достигла высоты, с которой "в его 31 год будет не страшно умирать". Ритмическая организация стихотворения Мандельштама "Жил Александр Герцевич[?]", по М. Гаспарову, - "чередование неправильного ямба и неправильного хорея". Источник неправильности Д. Черашняя обнаруживает в своеобразии финала шубертовской сонаты, демонстрируя свою гипотезу наглядно, на нотах. Многие люди обострённо воспринимают мир либо слухом, либо зрением, в зависимости от этого предпочитая музыку или живопись. Но, находя композиционное соответствие музыкального и поэтического текстов, в другом случае автор книги с не меньшим знанием предмета сравнивает колористическое решение и композиционное движение сверху вниз у Моне ("Сирень на солнце") и Мандельштама ("Импрессионизм"). По-иному, чем французский художник, решая проблему светотени, изображая предметы жёсткими и тяжёлыми, поэт методом импрессионизма "не только скрывает в этом стихотворении чудовища доставшейся ему эпохи, но и вскрывает их суть".

В книге немало удивляющих и веских наблюдений над психологией творчества и поэтикой Мандельштама, будь то понимание им процесса рождения текста или "заклинательность" его синтаксической конструкции, а также над поэтикой вообще ("отсутствие названия - знак повышенного лиризма текста" и др.) М. Волошин говорил о Мандельштаме, что тот "не хочет разговаривать стихом - это прирождённый певец". Говорить о таком поэте научной прозой, и говорить хорошо, - дар особый.

Попытка прочтения Д. Черашней Мандельштама - уже литературоведение, но ещё литература, от тепла которой не остыли страницы.

Елена ЗЕЙФЕРТ, доктор филологических наук

Куда плывёт балкон над садом?

КНИЖНЫЙ

РЯД

Знаменская И. Портрет куста : Стихотворения.
– Санкт-Петербург: Геликон плюс, 2011.
– 144 с.
– Тираж не указан.

В стихи Ирины Знаменской я влюбился, если можно так сказать, с первого взгляда. В далёком-далёком 1982 году я жил в Караганде, ответствовал за отопление трёхсоттысячного жилого массива и был "чистым технарём". Если бы кто-нибудь мне тогда сказал, что я сам буду стихи писать, я бы со смеху помер. Но стихи тем не менее я любил. И вот однажды со мной случилось нечто, ну прямо как в стихотворении Ирины:

Из русского языка,

Летящего в стратосфере,

Выпрастывает рука

Слова о любви и вере.

В одном из книжных магазинов города моя рука безошибочно "выпростала" из великого множества небольшую, изданную в Ленинградском отделении "Советского писателя" тоненькую книжку стихов "Долгий свет". С обложки на меня с затаённой усмешкой глядела девушка-женщина, и что-то в ней было такое необъяснимое[?]

Я пришёл домой и прочитал:

[?]Мне бывший муж

случайно повстречался:

С него текла забвения вода.

И стихи Ирины зажили во мне своей особой, тайной жизнью[?] Я много чего, уезжая, оставил в Казахстане, а вот книжку Ирины взял с собой.

17 лет спустя, уже членом СП Казахстана и России, я волею судеб оказался уже в Санкт-Петербурге, где на одном из многочисленных литературных мероприятий некая литературная дама, которой я как-то сказал, что люблю стихи Ирины Знаменской и считаю её поэтом от Бога, не скрывая раздражения, процедила сквозь зубы: "Вон твоя Знаменская сидит[?]" Я тогда не решился к Ирине подойти - она думала о чём-то своём, а всё литературное действо обтекало её и уносилось куда-то в пространство. Но служанка-память тут же подсказала мне её строчки:

Ничья, ничья, ничья!
–

Не ваша и не ваша:

Фамилия моя

Как именная чаша[?]

И вот на одном из Пушкинских праздников в Михайловском мы с ней оказались в группе санкт-петербургских писателей. Ирина тогда курила только сигареты с ментолом, а они у неё закончились[?] Вот тут (а говорят, что курение вредно) и настал мой "звёздный час": я тоже всегда курил сигареты с ментолом, и они у меня, к счастью, были[?] Пользуясь случаем, я рассказал ей, что давно люблю её стихи и даже многие прочитал наизусть. Так состоялось наше знакомство. Она и оказалась в дальнейшем такой, какой я её себе представлял и как она о себе сама сказала:

Ничья. Какая есть.

Одна со всеми вместе.

А в родственники лезть -

Лишь к совести и чести.

А потом (во времена, когда "ЛГ" приглашала поэтов в Москву для чтения стихов у памятника В. Маяковскому) мы с Ириной были приглашены для участия в празднике поэзии. Нас поселили в гостиницу "Россия" (ту самую, вместо которой сейчас в центре Москвы руины), а вечером гуляли вокруг Кремля. И я рискнул (мужчина не должен быть трусом) подарить ей свою только что вышедшую книгу стихов. Она как-то по-детски беспомощно поглядела на меня и сказала: "Ну зачем ты это делаешь? Я вечером приду в номер и прочитаю её[?] Не знаю, как буду к тебе после этого относиться[?] Я уже испытала столько разочарований[?]" О, как мне теперь понятна эта стихобоязнь!

Я вернулся в номер, а в голове всё звучали её строчки:

[?]Как нежная рождается

из пены -

И волосы, и волны -

по колена[?]

И как сосед выходит

на крыльцо,

До морды сконцентрировав

лицо!

Ночь была ещё та[?] Я, ворочаясь с боку на бок, вспомнил, как на одном из поэтических мероприятий читал стихи человек (не без искры Божьей) и некая литдама встала и стала "разбирать" в буквальном смысле этого слова услышанное с видом величайшего знатока. Но ей не удалось закончить свою пламенную речь[?] Ирина резко (её голубые глаза стали цвета холодной стали) и негромко сказала: "Немедленно замолчите. Вы не имеете права ЗДЕСЬ говорить[?]"

Всю ночь я "концентрировал" лицо, а утром, когда мы встретились за завтраком, понял (стихи и глаза настоящих поэтов никогда не врут), что "жить буду". Ирина рассказала, что у неё есть своя классификация поэзии, согласно которой стихи четвёртого уровня - это стихи, которые знают ВСЕ, а я могу писать стихи третьего уровня. Никогда завтрак не был таким вкусным!

И вот у меня в руках книга избранных стихотворений Ирины Знаменской, вышедшая почти через 15 лет после изданной в 1997 году книги "Глаз вопиющего".

"Портрет куста" - книга с нелёгкой судьбой. Как горько шутила сама Ирина, то издательства закрывались, то редакторы умирали[?]

Когда я уже заканчивал писать эти сумбурные строки, пришло скорбное известие: умер издатель этой прекрасной книги - Александр Житинский, с которым Ирина дружила 40 лет. И рука невольно зависла над клавиатурой[?]

И всё-таки небезответным должен остаться вопрос Ирины Знаменской: