Чтение онлайн

Журнал в провинции зачастую - единственная возможность реализации литературных амбиций. Надо ли говорить, что через них, через публикацию в провинциальном журнале многие ныне состоявшиеся авторы получали большой толчок для дальнейшего творческого развития, без которого сложно предположить, как бы двинулась их судьба. Ныне мегапопулярный Захар Прилепин начал путь в литературе через публикацию в петрозаводском "Севере".

Главная беда и в то же время преимущество провинциального литературного журнала - местный контент.

Каждый журнал дорожит региональным компонентом, но в то же время стремится перешагнуть через местническую локализацию. Так, к примеру, архангельское издание "Двина" только в 2011году публиковало новое документальное произведение В. Личутина "Анархист", свежий роман А. Проханова "Скорость тьмы". В одном из номеров была целая подборка авторов, заявивших о себе в "нулевые" годы: Р. Сенчина, С. Шаргунова, Г. Садулаева, В. Авченко и других. Во владивостокском альманахе "Рубеж" со своими произведениями выступают О. Чухонцев, Г. Русаков, М. Амелин, М. Тарковский. Петрозаводский журнал "Север" всегда гордится тем, что привлекает авторов со всего северо-запада, и не только. Такое преодоление пространственной ограниченности, вхождение в общероссийские культурные горизонты - безусловный плюс, позволяющий подтянуть уровень и местных авторов, остановить их варение только лишь в собственном соку. Но с другой стороны, подобная практика всегда наталкивается на критику. Так, я сам был свидетелем, как метались гневные стрелы в "Двину": Проханову, Прилепину и без того есть где публиковаться, а здесь они ещё и отнимают место у местных авторов, которые остаются без публикаций. Есть серьёзная проблема и у республиканских изданий, которым необходимо сохранять национальную квоту, часто без ориентации на качество текстов, проходящих по этой квоте.

Этот местный контент, при всей своей уникальности, естественно, локален, быстроисчерпаем и соответственно поднимает пустую породу. Поэтому здесь крайне важна открытость региональных границ как редакторская политика издания, после чего только оно становится национальным. Это можно увидеть на примере "Урала", к этому тяготеют "Бельские просторы". Но всё это локальные точки, не имеющие системного характера. В изданиях могут появляться маститые и не очень авторы из другого региона, из столицы, но они воспринимаются как занесённые ветром.

В идеале нужна общая база, общая ассоциация провинциальных литературных изданий, которые бы стали единым поясом, скрепляющим национальное культурное пространство. Эти литературные очаги в провинции должны помочь преодолеть общий москвоцентризм литературы и в то же время местническую узость, налаживая горизонтальные пространственные связи. Например, архангельский автор мог бы беспрепятственно публиковаться во Владивостоке, Калининграде - и наоборот. Этот круговорот стимулировал бы бурление литературной жизни в провинции и благотворно сказался бы и на столичной литметрополии, которая сама всё более локализуется и становится провинциальной. Плюс это отразилось бы и на развитии национальных литератур, которые через региональные журналы, через стимулирование переводческой базы вновь вернулись бы в общероссийский контекст, причём не по какой-то квоте.

Всё это не так уж и утопично. Конечно, в первую очередь нужно опять же попросить денег: поддерж[?]ка региональных литературных журналов должна стать обязательным разделом государственной культурной политики. Это так же важно, как и поддержка библиотек.

Не секрет, что большая беда литературных журналов - малые тиражи, проблемы с распространением. Поэтому у изданий должны быть полноценные электронные версии, причём не только автономные, но объединённые в общую сеть по типу существующего "Журнального зала". В этом им бы и могло помочь государство.

Ну и, конечно, главное, чтобы сами они были готовы к общению, диалогу. На мой взгляд, это очень перспективный пласт литературного ландшафта, который пока что плохо осваивается, слабо культивируется, местами зарастает сорняками, но в то же время, как под парами, напитывается силами.

Андрей РУДАЛЁВ, СЕВЕРОДВИНСК

От пошлости к наглости

ЛИТПРОЗЕКТОР

Игорь ПАНИН

Гришковец - мужчина, приятный во всех отношениях. Вернее, таким он хочет казаться окружающим. И в некотором роде ему это удаётся. Никто не будет спорить с тем, что армия его поклонников действительно велика. Беда в том, что аппетиты у него - как у старухи из "Сказки о рыбаке и рыбке". Уж не хочет он быть просто актёром, желает - драматургом, прозаиком, публицистом и вообще властителем дум. О том, какого качества тексты выдаёт этот "властитель", можно судить по любой его книжке - все они написаны суконным языком, претенциозны, часто нелепы, откровенно скучны. Но перед нами - последняя; о ней и поговорим.

"Это четвёртая (четвёртая!
– И.П.) книга, основанная на интернет-дневнике Евгения Гришковца. Половина её пришлась на страницу в лайвджорнале, половина - дневник на собственном сайте", - говорится в аннотации. Итак, это публичные дневники, предназначенные специально для широких масс. "Я открыл радость написания публицистики, я понял, что не могу и не хочу расставаться с возможностью её писать", - сообщает Гришковец в своём предисловии. Удивительное, но очень характерное признание - обычно от сочинительства не могут оторваться писатели, которым есть что сказать. Гришковца же занимает исключительно сам процесс письма. Не важно, о чём, важно, что хочется[?] Классическое определение графомании, между прочим. Но не всё так однозначно.

"Перед вами книга, в которой содержатся довольно драматические переживания, сомнения и решения", - пишет в том же предисловии Гришковец. Какого рода переживания и сомнения его терзают, становится ясно с первых страниц. Человек-оркестр постоянно куда-то летит или едет, причём наперекор коварной погоде, которая так и норовит разлучить его с поклонниками или испортить ему настроение. Но наш герой стойко переносит все природные катаклизмы, сохраняя бодрость духа и веру в свой талант. Несколько примеров:

"В Иркутске было яркое осеннее солнце, а в Москве наш самолёт с трудом пробился сквозь низкую облачность[?]" (с. 9). "Я вернулся домой. В Калининграде с раннего утра дождь, дождь и дождь. Серый, безрадостный и какой-то уж очень осенний[?]" (с. 18). "Тихая унылая суббота. Вроде с утра было сухо, а теперь опять дождь, дождь и дождь" (с. 19). "Погода в Киеве отвратительная, ночью был мокрый снег" (с. 29). "Наш дом засыпало снегом" (с. 41). "Калининград встретил горами снега и дождём" (с. 61). И так далее, на протяжении четырёхсот с лишним страниц. В общем, в деревне Гадюкино - дожди. Когда же Гришковец устаёт, вахту принимают персонажи его сочинений: "Второй день пишу рассказ, в котором герой летит из Хабаровска в Москву. Сначала полтора суток не может вылететь из-за задержки рейса, потом очень долго летит".

Всё это крайне беспомощно и заштампованно, но не глупо. Гришковец, конечно, фантастически пошл. Но пошлость - это не обязательно глупость. Это и вполне себе приём. Разве не пошл роман Рыбакова "Дети Арбата"? Сейчас это очевидно, а вот четверть века назад это была книга №1, за которой гонялись и стояли в очередях. Ловко встроенная в контекст времени, пошлость может запросто восприниматься как искренность. А дальше уже начинается наглость. Менторский тон, поучения. Откровенные восхваления себя, любимого. Впрочем, и наглость не всегда различима, если наглеет воспитанный, улыбающийся, с хорошо подвешенным языком лицедей.