Чтение онлайн

А ещё зависть к тому, что называется писательской судьбой. Виталий Семёнович Маслов при жизни не был избалован вниманием читательской публики. Да и после жизни тоже. Хорошо его знают разве что в Мурманске, почётным гражданином которого он навсегда останется. И всё-таки судьба у Маслова-писателя и Маслова-гражданина была, и судьба большая. Его творчество ценили Василий Белов, Виктор Конецкий, Семён Шуртаков. Некоторые его рассказы, такие как "Зырянова бумага", критики справедливо, на мой взгляд, относят к лучшим образцам "деревенской прозы" XX века.

В последний период жизни Маслов, на глазах которого рушились страна и весь славянский мир, был в большей степени общественным деятелем, чем писателем. Главная его заслуга на этом поприще - День славянской письменности и культуры. Виталий Семёнович в содружестве с мурманским поэтом Виктором Тимофеевым сумели сплотить единомышленников и провести в столице Кольского Заполярья 24 мая 1986 года первый в СССР тогда ещё полулегальный праздник славянского Слова. Неслучайно в Мурманске сейчас стоит памятник святым равноапостольным Кириллу и Мефодию, подаренный городу Болгарией.

И вот спустя 11 лет после смерти Виталия Семёновича выходит небольшая, улыбчиво оформленная книга с весёлым детским названием "Болят ли у рыбы зубы". Книга эта открыла читателям иного, в чём-то неожиданного Маслова, который лишь иногда приоткрывался в его "взрослых" произведениях. Душевный юмор, искреннее удивление перед красотой и многообразием мира и вместе с тем горечь оттого, что немало в этом мире несовершенства[?]

Интересно, что 30 лет назад вопреки стараниям Виктора Конецкого рассказы эти отдельным изданием в Детгизе так и не вышли. Сегодня же нашлись благотворители, не пожалевшие на качественное издание своих денег. Казалось бы, сколько гремевших в советское время писателей ныне забыто. А писательская судьба Маслова продолжается. Ждёт издания и его роман об атомном ледокольном флоте "Искупление".

Книжку "Болят ли у рыбы зубы" я бы лишь условно отнёс к детским. Она из разряда таких "детских" книг, какие писали русские классики, - "Детство Никиты" Алексея Толстого, "Детские годы Багрова-внука" Сергея Аксакова, "Кладовая солнца" Михаила Пришвина. То есть книг, которые способны увлечь всех, кто независимо от возраста сохранил в себе способность удивляться большим и малым чудесам этого мира.

И ещё один момент, которому нельзя не завидовать у Маслова. Всё, о чём он пишет в своих рассказах, не придумано, увидено собственными глазами. Катающиеся с ледяных горок пингвины, белый медведь, послушно по вечерам принимающий душ на борту атомохода, рыба-сайка, которая сама зубами хватается за нитку, лишь бы её на лёд вытащили, белые молнии альбатросов - от всего этого веет свежестью лично пережитого открытия.

Маслов, который полсвета повидал, 20 лет плавая радистом на легендарном атомоходе "Ленин", главные свои книги посвятил поморской деревеньке Сёмже, где родился и вырос. В конце концов и похоронить себя завещал в родной и уже нежилой деревне. При жизни ему даже пеняли порой коллеги-писатели, что мало он, дескать, в своём творчестве уделяет внимания жизни современного флота.

Но, читая даже эти коротенькие "детские" рассказы, понимаешь, что по-другому он не мог. Слишком сильно было в нём ощущение себя как звена родовой цепи. Слишком он чувствовал себя ответственным за то неладное, что происходило на родном берегу. Даже отвлекаясь от "земных забот и радостей", Маслов смотрит на открывающийся перед ним ослепительный мир "ледяных широт" как рачительный крестьянин на своё хозяйство. И так же, как помор переживает за разбитую штормом лодку, Маслов-писатель с болью пишет об истреблённых больше века назад китах и морских слонах, чьими скелетами до сих пор завалены антарктические острова. А каково сравнение гнезда белого альбатроса с родником, истоком той мелодии, которая набирает силу, когда эти величественные птицы часами парят над плывущим судном, "и за всё это время - ни единого движения не только крыла, но и пёрышка"!

Да, именно такие рассказы, как ни банально это звучит, помогают воспитывать в детских душах понимание ответственности за хрупкую, ранимую красоту нашего мира. Вот только, читая книжицу, не раз ловил я себя на вопросе: смогут ли современные дети, привыкшие поглощать броскую мультпродукцию и увлекательно-легковесных "поттеров", вчитаться, оценить узорчатую гармонию масловского слова?

Хочется верить, что книга найдёт своего маленького, но благодарного читателя.

Алексей ПОЛУБОТА

Ровесник МОСХа Конспект первый – Геннадий Ефимочкин: живопись без кокетства

ШТРИХ-КОД

Краткий курс истории Московского отделения Союза художников

Московское отделение Союза художников России насчитывает около семи тысяч членов. Искусствоведы знают всех, но человеку обычному ни познакомиться с каждым, ни охватить их творчество целиком не по силам. Поэтому когда мы решили поразмышлять о цеховых особенностях изнутри, то обратились к друзьям, которые посоветовали сделать цикл очерков - портретов художников. А через эти портреты - "фотографии смыслов" всего творческого союза, который в судьбе советского изобразительного искусства был тем же, чем до сих пор является Большой театр для русского балета. Не ищи, читатель, тайный смысл в выборе героев: будут все, кто олицетворяет МОСХ. Чиновники и академики, и каждый - превосходный мастер, график или живописец. Они расскажут сами историю арт-цеха. По крайней мере ту её часть, которая имеет значение. Чему-то они были свидетелями, что-то знают в устных преданиях, во многом приняли участие.

Знакомьтесь, это Геннадий Ефимочкин, народный художник СССР. Он москвич, родился в год основания МОСХа.

Как и союз, членом которого он не без проблем стал, Ефимочкин не только дееспособен - его производительность поражает. В мастерской - сотни полотен, десятки из которых он неспешно поворачивает к зрителю, поясняя попутно обстоятельства создания. Он ничуть не растерян частными неудачами, спокоен и мудр, немного циничен по отношению к современности.

Геннадий Фёдорович рассказывает о себе, и кажется, что к МОСХу беседа отношения не имеет. Однако вскоре начинаешь понимать, чем был этот "союз малый" в культуре союза большого - СССР.

Когда в 1932 году различные группы художников едва не загрызли друг друга до смерти, государство решило прекратить эстетические войны и собрать всех под одной крышей. Группы не распались, но партия заставила играть всех по единым правилам. За это государство взяло на себя обязанность быть главным заказчиком творца, а тот, в свою очередь, даже в частной практике давал обет не противоречить генеральной линии. Пусть никого это не удивляет: заказами "князей" жили художники от века и считались полезными членами общества, если результат их труда был очевидным и осязаемым, то есть приносил материальные плоды. Подобно песне, помогал строить и жить. Высокое не отрицалось - оно предписывалось и пользе не противоречило, а лишь эстетизировало и усиливало её. Скрывать не станем, благополучно мог прожить в СССР лишь тот художник, который был готов кроме прочего писать "советские иконы", ведь он по-прежнему жил от плодов своих рук, которые нужно было обменять на хлеб. Так вот, регулировать рыночные отношения мастеров и заказчиков в нерыночном хозяйстве был призван МОСХ.

Нет, не были бедой установки партии на смысл творчества, в чём-то они были благом: что бы ни говорили сейчас, изобразительное искусство СССР ориентировалось на идеальное, почитавшееся реальным. В повседневность художника вошёл не "реализм" передвижников, но настоящий реализм в смысле западноевропейской средневековой теологии. Реализм универсалий, реальность мира платоновских идей. И главное - художник взывал к высокому не столько агитсюжетами, сколько самой манерой отражать действительность, не только внешнюю или внутреннюю, но действенность взаимопроникновения этих двух. Основой творческой манеры было здоровье смотрящего и гармоничность мира в античном смысле.

Молодой Ефимочкин прекрасно соответствовал образу художника героического стиля, черпающего силы от родной земли. Он окончил школу № 606 без всякого рисования и поступил в Художественно-промышленное училище им. Калинина, которое окончил с отличием, что позволило ему поступить в Суриковский институт, попасть куда "с улицы" не было никакой возможности - там готовили лучших, поэтому и принимали лучших, зарекомендовавших себя. Отдав высшему образованию шесть лет, год из которых ушёл на подготовку дипломной работы, Геннадий Фёдорович оказался в списке трёх первых выпускников, что давало ему прекрасные шансы на скорое вступление в МОСХ.