Чтение онлайн

– Вы как-то рассказали о возможности разрушения и исчезновения ценных книг XIX–XX веков, связанной с технологией производства бумаги из дерева. Откровенно говоря, я впервые услышала об этом. Я считала, что многие книги, вследствие погони за удешевлением изданий, просто печатают плохими красками на плохой бумаге, которая быстро истрёпывается, подвергается воздействию влаги из воздуха.

– Всё дело в том, что б[?]льшая часть книг, выпущенных в середине XIX века и позже, печаталась на бумаге, изготовленной из тряпья. Потом перешли на бумагу, произведённую из дерева, а срок её «жизни» – семьдесят лет. Печатные книги 50-х годов ХХ века, когда после войны использовалась плохая бумага, уже сегодня нельзя больше брать в руки, листать – они разрушаются прямо в руках. Тогда как в моей библиотеке есть книги, напечатанные в ХV веке, и кажется, что они прямо из типографии! Поэтому сегодня библиотеки сканируют книги на плохой бумаге, чтобы спасти их. Но многие книгохранилища содержат миллионы томов, и операции по их спасению весьма дорогостоящи и требуют огромных затрат времени.

Сейчас многие издатели печатают книги на бескислотной бумаге, которая будет жить дольше. Но что касается публикаций последних ста лет, то скоро мы потеряем огромный фонд.

Единственным утешением является то обстоятельство, что таким образом физически исчезнет много бесполезных книг. Но это, конечно, слабое утешение.

Известие о кончине Валерия Золотухина миллионы почитателей его таланта застало врасплох. Но не наше телевидение. На эту трагическую новость сразу набросились, и она в информационном поле отодвинула на время обсуждение самоубийства (или всё-таки убийства?) Бориса Березовского.

Что касается последнего, то его уход обсуждался в электронных СМИ очень жарко, одни почти злорадствовали, другие называли его "злым гением", не без тайной симпатии упирая на существительное «гений», то есть всё-таки гордились: наш-то буржуин в ключевое время вертел этой страной как хотел.

Однако никто из журналистов-симпатизантов не процитировал опубликованное Березовским в фейсбуке покаянное письмо, в котором были удивительные слова:

«Я каюсь и прошу прощения за алчность. Я жаждал богатства, не задумываясь, что это в ущерб другим. Прикрывая свой грех «историческим моментом», «гениальными комбинациями» и «потрясающими возможностями», я забывал о согражданах. И то, что так делал не я один, не оправдывает меня. Простите меня.

Я каюсь и прошу прощения за попранную мной свободу слова. Оправдывая себя стремлением спасти Россию от красно-коричневой чумы, я, определяя политику главного информационного рупора страны, пренебрегал демократическими ценностями. Мои действия положили начало уничтожению независимой журналистики. Так поступал не я один, но это не оправдывает меня. Простите меня».

Не забудем, не простим? Фантастическое письмо это было написано в Прощёное воскресенье больше года назад. Тогда был всплеск протестной активности, и, возможно, воодушевлённый ею БАБ хотел потрафить левой части электората, голоса которого вроде были украдены... Но за несколько прошедших месяцев случились два сокрушивших его события. «Болотная» волна вдруг рассосалась, как будто расчистили засоры в канализационных люках, а тяжба с Абрамовичем, на успех которой БАБ тоже много поставил, обернулась финансовым крахом. Вполне возможно, что от отчаяния в своих дальнейших письменных покаяниях БАБ дошёл бы до президента и действительно хотел на определённых условиях вернуться на родину. Кому это не понравилось? Его смерть оказал[?]сь гораздо загадочнее полной криминальных приключений жизни.

Однако текст, повторяю, он написал уникальный. Никто из бизнесменов - приватизаторов ельцинского помёта до подобных подвигов покаяния не поднимался. Первым это сделал не кто-нибудь, а Березовский. Кто следующий?

Неожиданный уход Валерия Золотухина, скорбные репортажи в новостях, торопливо подгоняемые ведущим воспоминания многочисленных коллег в телешоу Малахова, бесстыдно равнодушный фильм на НТВ заставили в знак протеста обратиться к жизни артиста, а не к смерти.

Народ Золотухина полюбил сразу, с первого взгляда. Как только в 1965 году он сыграл юного чудика-будённовца в телефильме «Пакет». Потом в 1969 году появился чудесный милиционер из «Хозяина тайги», он незабываемо пил молоко, гениально пел «Ой, мороз, мороз» и переигрывал самого Высоцкого. И наконец в 72-м – ещё один сказочный фильм, легендарный «Бумбараш».

Валерию Золотухину посчастливилось воплотить на экране национальный характер. Встать в ряд великих: Петра Алейникова, Бориса Андреева, Бориса Бабочкина, Михаила Жарова [?]

Таких ролей в кино- и телефильмах у него больше не было, были в Театре на Таганке, ещё он пел и писал. Если бы Валерий Сергеевич всерьёз занялся только эстрадой, то, пожалуй, перепел бы Кобзона и Магомаева – таков был его огромный, самобытный вокальный дар. Его дебют в «Юности» с повестью «На Быстрый Исток, речушку детства моего» давал надежду, что он может войти в литературу, нашему великому земляку Василию Шукшину. Но он служил театру, где его, кстати, одно время называли Бумбарашкой. Сцена лечит, сцена калечит.

В судьбе Таганки – с её взлётами и падением, скандальными разделами и изгнанием основателя– отражалась трагедия страны. Золотухин был с театром во времена его небывалой славы и когда от славы остались только воспоминания да книги дневников, которые Валерий Сергеевич продавал в фойе перед спектаклями.

Очень горько, что современная молодёжь знает его не по его киношедеврам, не по театральным ролям и тем более не по книгам, а по роли вампира в «Дозорах». Лучше бы её сыграл Березовский.

Когда из Советского Союза стали делать огородное пугало, работа эта шла вполне себе гладко. Ободрали липку, связали накрест дрын покороче с дрыном подлиннее, врыли в суглинок, надели выцветшую форму вертухая, и всё, - можно вроде бы звать народ, чтоб потешался и каялся.

Однако окончательно вписаться в ландшафт этому чучелу что-то мешало. Вроде и дедушки с бабушками наши по большей части стукачи, и родители какие-то недалёкие нелюди, и мы сами, чего греха таить, те ещё уроды, но слышите, звучит, нарастая, щемящая музыка – эстрадный оркестр под управлением В.Терлецкого исполняет мелодию из кинофильма "Три тополя на Плющихе"? Слышите? Так может и не такие мы ужасные?

Пахмутову, конечно, следовало запретить. Пресс-секретарь Костиков обязан был от имени президента объяснить смысл очередной загогулины, а министр Козырев сослаться на опыт Израиля в отношении Вагнера. Однако не запретили и даже показывали иногда «Три тополя», «Семнадцать мгновений»[?] Непуганые демократы, что с них взять, таким органичнее шмальнуть из танка по Белому дому, чем возиться с перекодировкой народного сознания.

И музыка Александры Николаевны продолжала делать своё дело, в частности, навевать воспоминания. Вот и автор этой заметки вспомнил, как в пионерском лагере ходил на завтрак под ежедневно звучащие в динамике слова: «Видишь, товарищ, заря поднимается... / Вновь за работу народ принимается...» И за целую смену песня не надоела, и даже, скорее, с каждым днём нравилась всё больше. А в школьном хоре долго репетировали: «Неба утреннего стяг / В жизни важен первый шаг / Слышишь, реют над страною / Вихри яростных атак…» Готовили к конкурсу вещь, от которой действительно мурашки по коже (сейчас эстрадные звёзды очень любят по телевизору рассказывать про мурашки, но, похоже, не понимают природы этого явления)…

Так вот, именно благодаря творчеству Александры Пахмутовой (это можно утверждать с абсолютной уверенностью) не удалось окончательно уничтожить память о нашей Родине. Конечно, существует множество великих советских композиторов, но у Александры Николаевны есть по сравнению с ними серьёзное преимущество. Она совершенно искренна в своём творчестве, казалось бы, часто пропитанном идеологией. Другие могли, так сказать в порядке компромисса, через силу продемонстрировать виртуозность и гордо удалиться в Ялту пропивать гонорар. Про Пахмутову и, конечно, про Николая Добронравова такого не скажешь. У них всё по-честному – и пионерские костры, и комсомольские стройки, и космические подвиги.

Дополнительный эффект связан с визуальным рядом. Многие песни Пахмутовой неотделимы от кинохроники советских времён. Хочешь не хочешь, а приходится вкупе с песней демонстрировать поражающие воображение масштабные советские стройки, космические старты, а главное – лица нормальных, красивых, улыбающихся людей. Ясно, конечно, что их для пропагандистской съёмки специально чекисты обрабатывали, брали даже в заложники детей, чтоб заставить беззаботно улыбаться… Но теперешних-то россиян и под такой угрозой не заставишь изобразить восторг от модернизации…