Чтение онлайн

«Я хотел бы вернуться в мой Витебск!»

(Это после скандала Хрущёва в Манеже!)

Но Шагал так был к Витебску нежен...

И вздохнул я: «Вы не торопитесь».

Но я честно привёз его книгу

с автографом для Хрущёва.

Волновался. Надеялся: «А хорошо бы...»

Но в ЦК был ответ:

«У вас что, головы не хватает?

Там сплошные евреи.

А парочка,

даже целуясь,

летает!!!»

...Где сейчас эта книга?

В руках у кого обитает?*

*

Скандал устроил секретарь ЦК Л. Ильичёв, спровоцировав Хрущёва, и тот напал на молодых художников на выставке в Манеже. Среди них был скульптор Эрнст Неизвестный, которого осмелился защитить только Евтушенко. По просьбе семьи Хрущёва памятник ему сделал Эрнст Неизвестный из чёрно-белого мрамора.

РОМАН

В ДВАДЦАТИ СТРОКАХ

Чьи руки меня нежно поднимали,

заснувшего в автобусе гаванском,

когда проснулся утром в терминале,

где были сплошь цветастые «мурали»*,

как будто бы в музее марсианском?

«Что за художник расписал все залы?»**

«Да и не лезет вовсе он в Сезанны.

Он скромник. Он автобусный кондуктор,

принёс он вас, как бэбика закутав,

в своё довольно старенькое пончо...»

Нашёл его. Мы подружились прочно.

Фидель по моей просьбе грант в Сорбонну

ему устроил... Дальше всё так больно!

Хоть был успех в Париже и Брюсселе,

он тосковал, как никогда доселе,

по кофе, так особому на Кубе,

по бедности со странным счастьем вкупе.

Он изнывал, карибский африканец,

в своём успехе мучающем каясь.

Джеклондоновская случилась драма –

на первом грузовом из Амстердама

приплыл он в порт Гаваны – в альму матер,

и выбросился в смерть – в иллюминатор.

*

мурали – настенные росписи.

**

Акоста Леон Хосе Анхель. (1932–1964). Ноктюрн. Куба.1960. Оргалит, темпера. 61,5 [?] 159.

Минуло 108 лет, как ушла из жизни русская поэтесса Мирра Александровна Лохвицкая. Почти 80 лет её имя и её стихи были известны немногим любителям поэзии, хотя на стыке конца XIX - начала ХХ века она была в фаворе у пишущей интеллигенции.

За свою короткую жизнь она трижды была удостоена высшей в то время Пушкинской премии, учреждённой Российской императорской академией наук. Её талант высоко ценили И. Бунин, К. Бальмонт, В. Соловьёв, В. Немирович-Данченко и многие другие писатели и деятели искусств. Спустя несколько лет после безвременной кончины поэтессы (в 1905 г.) "король поэтов" И. Северянин посвятил ей такие стоки:

Я Лохвицкую ставлю

выше всех:

И Байрона, и Пушкина,

и Данта.

Я сам блещу в лучах

её таланта[?]

И вот на Никольском кладбище Свято-Троицкой Александро-Невской лавры стараниями внука поэтессы Николая Тимофеева (урождённого Пландовского) и его друзей был открыт и освящён памятник Мирре Лохвицкой. На нём выбиты её строки:

Люблю я солнца красоту

И музы эллинской

создания.

Но поклоняюсь я Кресту.

Кресту –

как символу страдания.

Соб. инф.

О боях на Курской дуге и Прохоровском танковом сражении (70-­летие этих событий отмечается в июле) писали многие поэты. Константин Мамонтов, которого в своё время "воскресила" «Литературная газета», был непосредственным участником сражений.

Когда-то в «ЛГ» была напечатана подборка стихотворений Константина Мамонтова, сопровождённая письмом читателя Борисова. Тот, в частности, писал: «Как этот блокнот попал ко мне, не помню, только знаю: с фронта привёз. Я в госпитале в сорок третьем да в сорок четвёртом санитаром работал[?]» Потом в газете появилась статья корреспондента Алексея Емельянова «Трудная судьба», в которой он просил читателей сообщить о судьбе автора стихов.

Тетрадь со стихами редакция передала в издательство «Молодая гвардия», и в начале 60-х годов вышла книга «Имена на поверке», в которой были напечатаны стихи погибших поэтов. В сборнике была и подборка Константина Мамонтова. А он, оказалось, в то время жил в Перми, водил поезда по Уралу, изредка печатал свои стихи в местной прессе и газете «Гудок». Вскоре его сборник «Я сын твой, Россия!» вышел в Москве и был отмечен премией литературного конкурса им. Н.Островского.

Константина Яковлевича до сих пор помнят белгородские любители поэзии. Он любил встречаться с молодёжью. Однажды, когда я попросил его надеть на встречу все ордена и медали, он сказал: «Да ни к чему», - и пришёл в скромном костюме с наградными колодками. И рассказывать о войне шибко не любил, всё больше о детстве, о беспризорничестве, которого ему пришлось хлебнуть сполна, о людской доброте:

Кто-то заменит обноски худые,

Вымоет в баньке, протянет еду...

Чуткое сердце ты носишь, Россия,

К горю чужому, к попавшим в беду.

Уже позже я узнал, что семья Мамонтовых жила на Урале, деда раскулачили, мать в то время была в Перми, и малолетний Костя покатился по стране с бродягами. Тогда-то он и сложил первые стихотворные строки, продиктованные одиночеством, отчаянием, болью. А потом была война, которую он перенёс с начала до конца, тогда и написал, пожалуй, лучшие стихи.

Когда Константин Яковлевич подарил мне свой сборник «Навстречу жизни», вышедший в Воронеже в 1983 году, я с удивлением прочитал в нём стихотворение «Здравствуй, Белгород!», начинающееся строкой: «Я был здесь в 43-м...»