Чтение онлайн

В истории музыки трудно найти человека, который был бы предназначен именно для этого вида искусства в большей степени, чем Рахманинов. Его исключительные природные данные – феноменальная музыкальная память, граничащая с чудом (он легко запоминал произведение любой сложности после трёх-четырёх проигрываний практически на всю жизнь), исключительный пианистический аппарат (сильные и гибкие пальцы и огромная кисть позволяли без труда играть двойные терции в двух октавах), безупречная читка с листа – стали легендой. А если прибавить к этому тончайший абсолютный внешний и внутренний слух (большинство своих произведений Рахманинов сочинял, не пользуясь фортепиано) и музыкальную интуицию на грани озарения (именно благодаря ей он безупречно выстраивал кульминацию и как пианист, и как дирижёр), то станет ясно, почему музыка в его исполнении буквально гипнотизировала слушателей. Но главное – это то, как он распорядился этими качествами, полностью подчинив свою жизнь беззаветному служению музыке, как бы пафосно это ни звучало. Несмотря на все свои выдающиеся данные, Рахманинов ежедневно занимался на инструменте минимум два-три часа на протяжении всей жизни, находя при этом всё новые приёмы и краски. И даже накануне своей кончины Рахманинов слышал музыку – она всегда звучала в его голове до тех пор, пока не переносилась на бумагу – настолько мощной была природа музыканта от Бога. Рахманинов-личность был целиком подчинён Рахманинову-музыканту – он жил, как творил, а творил, как чувствовал. А поскольку чувствовал Сергей Васильевич глубоко и сильно, то можно сказать, музыка была для него способом постижения окружающего мира, в котором нет места фальши. Эту фальшь он очень остро ощущал и в музыке, и в жизни. Именно поэтому ему были чужды всякие модернистские выверты – "Модернистов не играю – не дорос", – говорил он. Однако настоящее, даже под авангардной маской, он чувствовал и принимал. Показателен в этом смысле казус со «Скифской сюитой» Прокофьева. На заседании Русского музыкального издательства, после знакомства с клавиром, Рахманинов высказался резко против публикации «этой какофонии», кстати, вместе с Метнером. Но, прослушав сюиту в Мариинке, Рахманинов возбуждённо заметил – «это всё же талантливо!».

Ну и, наконец, несколько слов о мифах, создающихся вокруг имени Рахманинова в последнее время в средствах массовой информации.

Миф первый – Рахманинов был нелюдимый, мрачный человек, чуть ли не мизантроп, снедаемый депрессивной рефлексией, что отражалось и в его музыке – мрачной, надрывной и трагичной. Мягко выражаясь, это не совсем так, а если точнее, то совсем не так. Музыка Рахманинова столь же разнообразна, сколь разнообразен окружающий нас мир. Как можно считать мрачными «Письмо к Станиславскому», «Сирень» или «Весенние воды»? А удивительные по светлому лиризму анданте 2-й симфонии, 2-го фортепианного концерта или 18-я вариация «Рапсодии на тему Паганини»? Образ мрачного нелюдима, погружённого в свои мысли, – это была маска, которой композитор отгораживался от внешнего мира. Скромный, стеснительный по природе, Рахманинов тяготился тем колоссальным общественным вниманием, которое окружало его с юности. Но в кругу близких, дорогих ему людей он раскрепощался и становился самим собой – удивительно добрым, чутким человеком с тонкой, ранимой душой, готовый помочь в любую минуту и словом, и делом. Неслучайно Иосиф Гофман, знаменитейший пианист-виртуоз и друг Рахманинова, сказал про него: «Он был создан из стали и золота. Сталь – в его руках, золото – в его сердце». И вот там, в кругу друзей, Рахманинов раскрывался и как очень остроумный и весёлый человек. О его тогдашних приколах легенд существует не меньше, чем о его способностях. Так, будучи ещё студентом у Танеева, Рахманинов был спрятан в комнате, соседней с гостиной, где приехавший из Питера Глазунов сыграл на рояле только что сочинённую часть своей симфонии. Когда же он кончил играть и все поаплодировали, в гостиную вошёл Рахманинов. «А вот это Сергей, очень способный студент», – представил его Танеев. – «Что вы нам сегодня принесли?» «Первую часть симфонии», – ответил Рахманинов. И каково же было удивление Глазунова, когда он нота в ноту услышал то, что играл полчаса назад. И подобных случаев можно вспомнить множество.

Другим расхожим мифом является мнение, что после эмиграции из России Рахманинов перестал сочинять из-за тоски по родине. Конечно, Рахманинов очень любил Россию, очень тосковал по ней и страдал вдали от родной земли. Но не это было главной причиной, по которой он не мог сочинять, особенно в первые годы эмиграции. Дело в том, что основной доход на Западе Рахманинову приносили его концерты как пианиста. А это требовало огромного количества сил и времени как для поддержания формы, так и для освоения нового репертуара. Когда же финансовая ситуация стабилизировалась, появилась и возможность сочинять. Ведь такие мировые шедевры, как 4-й концерт, 3-я симфония, «Рапсодия на тему Паганини» и, наконец, «Симфонические танцы», были написаны именно за границей.

Третий миф – это мнение о тесной связи Рахманинова с церковью. Конечно, Рахманинов был верующим человеком, православным. Часто посещал церковь, особенно за границей. Но если в молодости его привлекало там больше одноголосное пение монахов, чем сама служба, то, например, в Америке церковь была способом общения больше с соотечественниками, чем с Богом. Характерно, что накануне свадьбы Рахманинов категорически отказывался причащаться и исповедоваться. Для него церковь была, скорее, неотъемлемой частью столь близкой и дорогой ему русской культуры.

Рахманинов – один из самых исполняемых композиторов в мире. Влияние Рахманинова на мировую и особенно на американскую музыку огромно. Слушаешь голливудские хиты 30–40-х годов и слышишь Рахманинова. Даже джазовые и поп-звёзды не избежали его влияния. Песни I think of you Френка Синатры и знаменитая All by myself Селин Дион – это практически темы из 2-го концерта. А «Вокализ» играют не только многие джазовые музыканты, но и победитель «Евровидения-2009» – норвежский белорус Александр Рыбак – записал его на скрипке для своего первого альбома.

И сегодня, когда у России не так много поводов гордиться чем-либо, Рахманинов остаётся непотопляемым «брендом» на все времена.

Теги: Рахманинов , музыка

Борис Добродеев. Мы едем в Болшево. Путешествие в минувшее.– М.: Художественная литература, 2013. – 352 с.: ил. – 2000 экз.

Первая книга воспоминаний патриарха отечественного кинематографа сценариста Бориса Добродеева, удостоенная приза "Золотой слон" Российской гильдии киноведов и кинокритиков, называлась «Было – не было[?]». В коротком авторском уведомлении к только что вышедшему сборнику воспоминаний автор посчитал нужным сказать следующее: «В этой книге нет вымышленных персонажей, лишь некоторые имена не названы или изменены по этическим соображениям. Быть может, эти беглые зарисовки «с натуры», как отдельные штрихи «к портрету» прошедшего времени, помогут ощутить новому поколению читателей атмосферу сумбурного, жестокого, парадоксального, но необычайно интересного ХХ века».

Не вполне уверен насчёт нового поколения читателей-кинозрителей. Знает ли нынешнее попкорновое поколение знаменитые некогда имена Марка Донского, Михаила Швейцера, Самсона Самсонова, Юлия Райзмана? Именно их, завсегдатаев легендарного Дома творчества кинематографистов в подмосковном Болшеве, вспоминает Борис Тихонович. Для каждого из вышеназванных, а также для Леонида Утёсова, Иосифа Прута, Сергея Юткевича, Николая Эрдмана и Михаила Вольпина, Александра Галича, Валентина Ежова, Валерия Дунского и Юлия Фрида, Георгия Данелии, Ильи Нусинова и Семёна Лунгина, Петра Пашкевича и Эдуарда Тополя находит автор особенную интонацию и точные, не затёртые слова.

Вот как он пишет о самом знаменитейшем советском кинодраматурге: «Нередко в утренние часы я видел из окна болшевского коттеджа, как по аллее парка прогуливается Евгений Иосифович Габрилович. Заложив по привычке руку за спину, он шёл, глубоко задумавшись, кажется, не замечая ничего вокруг. Отшельник по натуре, избегавший всякой публичности, он был погружён в неведомый нам мир, мир своей творческой фантазии. Как возникали в его воображении новые образы, новые истории, знать нам не дано. Тайна сия велика…»

Болшевские будни и праздники, семинары и «Университет знаний», дискуссии и кинопоказы, на которые невозможно было попасть, преферанс и бильярд, столовая, где любили перед обедом опрокинуть рюмочку не во вред здоровью… Увы, Дома творчества больше нет, в лихие 90-е разбазарили имущество Союза кинематографистов. Но хорошо, что останутся замечательно тёплые и откровенные воспоминания об обитателях этого дома.

Но книга не только о замечательном доме у реки Пахры. За свою долгую жизнь автору пришлось не только писать сценарии художественных фильмов и телесериалов, но и работать в документальной драматургии, своебразной киноЖЗЛ – ленты о Бетховене, Бородине, Шостаковиче, Гиляровском, Менделееве, Красине, Коллонтай, Зорге, Чкалове… Кинематографическая судьба свела Добродеева с многоликим Эдуардом Шеварднадзе, незадачливым первым и последним вице-президентом СССР Геннадием Янаевым, красавицей Викторией Фёдоровой, танцорами Вахтангом Чабукиани и Махмудом Эсамбаевым, другими, чьи имена не забыты. Им – людям ушедшей эпохи, посвящён одноимённый раздел сборника.

Борис Добродеев не просто совершил своё путешествие в минувшее. Он сделал его увлекательным и для читателей.

Д. ТЁМИН

Теги: Борис Добродеев , Болшево , Дом творчества

На ярмарку едем!