Чтение онлайн

Всё это наводит на мысль о странных отношениях между сознанием и мозгом. Так ли уж верна идея о том, что мозг рождает сознание? Может, прав Дж. Экклс, утверждавший, что мыслящей материи вообще не существует. Мозг в лучшем случае может только обнаруживать мысли, а не рождать их. Но если признать, что сознание не связано с мозгом, то нужно ли тогда признать, что оно никак не связано с человеком? Вот здесь-то и возникает настоящая игра с сознанием. Ведь если оно не связано с человеком, то тогда его можно приурочить к чему угодно, в том числе и к небиологическим структурам. И, следовательно, нужно приготовиться к изучению мысли после человека. На мой взгляд, мы не можем помыслить мысль вне связи с человеком.

Сознание и познание

Среди учёных распространено мнение о том, что сознание так или иначе связано с познанием. Для нас, русских, это мнение кажется особенно убедительным, ибо наш язык связал знание с сознанием. Но на самом деле сознание существует не для познания, а для бытия человека. Если бы оно существовало для познания, то оно должно было бы познавать и себя в качестве познающего и нужно было бы подождать, пока оно себя полностью не познает. Поскольку познание бесконечно, постольку ожидание появления сознания биологического смысла не имеет. Сознание нужно для того, кто не знает, как вести себя, кто существует сразу в нескольких мирах, кого страсти влекут в разные стороны.

Тому, кто знает, как вести себя, сознание не нужно. Кто не знает, тот должен смириться с тем, чтобы сознание ограничивало его существованием только в одном мире, который он называет реальным. Вполне возможно, что существует много параллельных миров, но человек – это, по определению Платона, кукла, ибо сознание помещает его только в один из них, заставляя его следовать одному и тому же. Кто следует одному, а не многому, тот перестаёт просто жить и начинает осознавать, то есть переживать. Сознание заставляет живое не жить, а переживать, открывая тем самым горизонт человеческого в мире. Но зачем нам сознание? Может быть, для того чтобы говорить?

Сознание и язык

Для того чтобы говорить, сознание не нужно. Понимание сказанного не рождается самим актом говорения. Для того чтобы оно появилось, требуется соединить в речи воображаемое и реальное. Если врач говорит мне «покажи язык», а я ему отвечаю: «покажи язык», то у меня нет понимания, нет сознания. У языка и у сознания разные истории. Весь смысл мысленного эксперимента Серла с китайской комнатой состоит, мне кажется, в том, чтобы показать, что, когда человек говорит, он, скорее, вычисляет, а не понимает. Как машина вычисления человек, бесспорно, уступает автоматам, которые имеют уже свою и отличную от человека историю. Но как осознающий человек является уникальным событием во вселенной.

Теги: сознание , познание , мозг

Игорь Гамаюнов. Бог из глины: Документальные повести, судебные очерки. / Предисловие Лолы Звонарёвой.- М.: МИК, 2013 – 352 с., цв. вкл. – 3000 экз.

В жизни человека порой случаются моменты, которые определяют, выстраивают его дальнейшую судьбу. Таким событием для автора книги стал его приход в 1980 году в "Литературную газету" – одно из самых ярких и читаемых изданий позднесоветской эпохи. Он возглавил отдел, где работали сплошь «золотые перья»: Евгений Богат, Александр Борин, Аркадий Ваксберг, Лидия Графова, Нелли Логинова, Ольга Чайковская, Юрий Щекочихин[?] Их острые разоблачительные материалы на самые животрепещущие социальные темы гремели на всю страну, тираж газеты рос как на дрожжах – особенно в годы перестройки, когда хватка цензуры стала слабеть… Об этом – повесть «Ошибка в конструкции» с подзаголовком «Из дневника литгазетовца (1987–2009)», которая открывает сборник.

Выбор жанра связан со стремлением к документальной точности, но не только. «Дневниковые записи, – по мнению автора, – не позволяют памяти обволакивать прошлое, проникающее в настоящее, в ностальгическую дымку». А ностальгировать есть о чём: действительно, тогда «Литгазета» переживала свой звёздный час. Отдавая должное коллегам из других отделов, И. Гамаюнов замечает: «Но главным, на мой взгляд, будоражащим общественное мнение жанром в «ЛГ» всё-таки был судебный очерк, в середине 80-х породивший жанр журналистского расследования. ( Именно в эти годы тираж «Литгазеты» стал стремительно расти и к концу 80-х приблизился к семимиллионной отметке. ) Потому что глубокое исследование социально значимых проблем всё чаще требовало не одной, а серии статей. Такими сенсационными «сериалами» стали публикации Щекочихина об организованной преступности, мои – о секте так называемых экстрасенсов-странников, дурачивших московскую интеллигенцию псевдовосточными вероучениями, и о «Витебском деле», в котором был обнажён палаческий механизм фальсификации уголовных дел».

О настроениях в среде журналистов, которые не только вели летопись перемен, происходивших в стране и общественном сознании, но и непосредственно участвовали в них, можно судить по дневниковым записям. Например, январь 1989-го: «Сегодня вышла «ЛГ» с моей публикацией «Право на правду». Это первая в СМИ статья в под­держку законопроекта о печати». Его 1-е положение «звучит сенсационно: «Цензура массовой информации не допускается» . Июнь 1989-го: «…Идёт съезд депутатов. Включена прямая трансляция. Без цензурных купюр!..» И так далее…

Тем не менее автор испытывает сложные чувства, перечитывая свои записи. С одной стороны – вполне оправданное удовлетворение, даже гордость, когда слово журналиста может остановить зарвавшихся чиновников (очерк «Криминальный помидор»). Или помочь конкретному человеку, а то и спасти его (статья о том, как объявили «жертву нападения хулиганом, а нападавших – жертвами»). Или даже повлиять на ситуацию в судопроизводстве. «Ехал в метро, – читаем в дневнике, – с духоподъёмным ощущением: нет, не впустую наши публикации! Законодатели нас слышат!» А с другой стороны – да, «своими публикациями в 80-х мы готовили те перемены, что грянули в 90-х, но оказались отнюдь не теми, о каких нам мечталось… Почему?..»

На этот вопрос И. Гамаюнов, конечно, даст прямой, полный и всесторонний ответ, подкрепив его словами Бердяева о том, как «труден и трагичен путь свободы…».

Но не менее красноречиво звучит ответ косвенный – рассказ о том, что происходило с «Литературной газетой» примерно в то же время.

А происходило следующее. Когда наступила свобода слова, «вдруг оказалось, что руководство газеты воспринимает такую свободу как ненужную крайность. Со страниц «ЛГ» стало изгоняться многоголосие мнений. И произошло неизбежное: монологичность публикаций, высокомерное проповедничество оттолкнули читателей. Тираж резко упал. Нищенскую зарплату выдавали нерегулярно, а гонорары перестали платить совсем.

В подобной ситуации окажутся и другие издания… Акции «Литгазеты» купил медиахолдинг при банке «Менатеп», когда его создатель «хотел опереться на авторитет газеты». Однако надежды журналистов на безбедную жизнь вскоре рассеялись.

Что же касается оценки смены концепции «ЛГ», то И. Гамаюнов здесь не одинок. Он приводит также мнение Аркадия Удальцова, который после августовских событий 91-го стал главным редактором газеты: «Редакция заболела болезнью, которую я назвал бы либерально-демократической. Сплотившись, коллектив допускал на свои страницы авторов только одних взглядов. Будь то в политике, экономике, литературе или культуре».

В повести не раз встречаются размышления о природе и причинах распространённости этой «болезни». Так, в дневнике упоминается некий безымянный коллега, чьё сознание «странно эволюционировало»: «В 80-х он писал о судебных ошибках, не оглядываясь на запреты. Сейчас сам готов запрещать. Ради чего? Ради молодой неокрепшей демократии? Да разве можно строить демократию на гнилой основе?» Другой пример: известная писательница, возмущённая тем, что на одной странице с её очерком редакция поместила «мерз­кую заметку какого-то профессора, ратующего за смертную казнь». У автора возникает ощущение, что его собеседница, которая не так давно «отстаивала право человека на иное мнение, не совпадающее с официальным», сегодня готова «повести за собой конный отряд в сабельный поход против инакомыслия».