Чтение онлайн

И. Штемлер. Детский сад: Повести, романы.
– Санкт-Петербург: Союз писателей Санкт-Петербурга, 2013. – 672 с. – 1000 экз. Издание выполнено при поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Санкт-Петербурга.

Маленькая повесть в шести новеллах "Мой белый, белый город" – лучшее, на мой взгляд, произведение, вошедшее в сборник маститого писателя. Добрые рассказы о бакинском детстве во время войны. Когда это было? А читается так, словно ты живёшь в маленьком дворе, вместе с друзьями-мальчишками собираешься удрать на фронт, сидишь на ночной крыше, смотришь на звёздное небо и побаиваешься косого дворника Захара, который знает обо всём, что происходит на свете, и по каждому поводу имеет свою точку зрения. И видишь худую Томку в стиранном-перестиранном платье, когда она, сдерживая улыбкой слёзы, кладёт на виду у всего двора пришедшую на отца похоронку и гордо проходит мимо мальчишеской ватаги, дразнившей её дочкой дезертира. И знаешь всех обитателей двора, в котором вырос лирический герой Штемлера. Вот, например, горбатая тётка Зейнаб: «Услышав замечание Захара, тётка Зейнаб устроилась поудобней: набросила на колени платок, чтобы не простудиться, положила локти на перила и, подперев голову кулаком, начала проклинать Захара. По-азербайджански. А для тех, кто не знал азербайджанского, например, моя бабушка, она всё повторяла на русском языке[?] Её подруга Марьям, та самая, что продавала вонючий хаши, знала тоже оба языка, поэтому она следила, чтобы перевод был правильный. И исправляла, когда надо… Остальные соседи сидели каждый на своём крыльце, лузгали семечки, а кто вернулся с работы – обедал, и все вместе слушали подруг. Зейнаб ругалась так громко, что моя собака Дезик спрятался под лестницу, а Дезик считался храброй собакой…»

Каждая из новелл, составивших повесть, – «Как убили моего дядю», «Праздник собак нашего двора», «Григорьев Саша ищет свою сестру Раю», «Фик-то», «Кто бросит в неё камень?» и «Старик Нури» написана с той степенью искренности и доброй иронии, которая почти не встречается в современной литературе. Так писали о своих детских годах Виктор Голявкин, Радий Погодин, Фазиль Искандер – поколение, знавшее о войне не понаслышке. Думаю, Илья Штемлер мог бы стать замечательным детским писателем, но он стал тем, кем стал. И переиздание его более поздних вещей об учёных – «Гроссмейстерский бал», «Уйти, чтобы остаться» и криминальной повести «Детский сад», вошедших в сборник, подтверждает известную истину: счастливы книги, которые хочется перечитывать.

Д.К.

Тырговиште - Кишинёв – Санкт-Петербург: Антология поэзии. – Тырговиште: издательство Bibliotheca, 2013. – 514 с. – 500 экз.

В антологию, устроенную по билингвистическому принципу – тексты стихотворений даны параллельно на двух языках – включены произведения двадцати четырёх поэтов – членов Общества писателей Тырговиште (культурной столицы Румынии), девятнадцати поэтов из Кишинёва и двадцати поэтов из Санкт-Петербурга.

На презентации антологии, которая состоялась в Кишинёве, говорили о культурных мостах, которые, в отличие от политических, не может сжечь никакая власть. И что характерно, говорили по-русски, потому что большинство участников церемонии либо учились в советских университетах, либо переводили стихи из любви к русской поэзии.

Вспомнили и о том, что одна из книг известного русского литературоведа Дмитрия Благого называется "От Кантемира до наших дней", а поэту Антиоху Кантемиру стоит памятник в садике филологического факультета Петербургского государственного университета. Его творчество не оставили без внимания ни Пушкин, ни Ломоносов, ни Сумароков, а сподвижник Петра I Феофан Прокопович уважительно называл молдавского аристократа и русского дворянина Антиоха Кантемира членом «учёной дружины».

Поэтический мост, переброшенный три века назад из древней Молдовы в молодой, развивающийся Санкт-Петербург, прочен и по сей день. По нему в поисках духовного обогащения могут ходить без всяких ограничений поэты и читатели, простые люди и государственные деятели – была бы на то добрая воля.

Так, по несжигаемому мосту поэзии к румыно-молдавскому читателю пришли стихи Глеба Горбовского, Ильи Фонякова, Алексея Ахматова, Елены Жабинковской, Нины Савушкиной, Алексея Машевского, Владимира Скворцова, Натальи Гранцевой, Владимира Шемшученко, Евгения Каминского и ещё десяти поэтов, чьи имена читатель найдёт в антологии.

Румынско-молдавский поэтический отряд представлен как хорошо известными в России авторами, так и совсем молодыми, среди которых Эммануил Тома, Мирча Хория Семионеску, Николае Дабижа, Юлиан Филип, Валериу Матей, Григоре Виеру, Лео Бутнару, Калина Трифан, Виктор Стером, Юлиана Палода-Попеску[?]

Книга получилась добрая, не скучная, в чём-то парадоксальная, но и традиционная – особенно в русской её части.

Замечательные, слегка шаржированные портреты поэтов выполнены художником-графиком Александру Коман; оформление книги осуществлено Юлианом Филипом, он же перевёл стихи некоторых петербургских поэтов, знакомых ему ещё с советских времён. Большую часть румынско-молдавского корпуса антологии перевела Мирослава Метляева.

Издание антологии стало возможным благодаря поистине титаническим усилиям директора издательства Bibliotheca и президента Ассоциации писателей города Тырговиште профессора Михая Стана, который, в свою очередь, пригласил Санкт-Петербург к изданию новой совместной антологии – теперь уже современной прозы. Будем надеяться, что возможности для такого проекта у Санкт-Петербурга найдутся.

Дмитрий БУЗНИ

Лев Рубинштейн. Скорее всего. - М.: АСТ; CORPUS, 2013. – 576 с. – 4000 экз.

Под творения Льва Семёновича Рубинштейна в книжном магазине "Москва" выделена аж целая полка. Там всё – и стишки, и публицистика. Разные форматы, разной толщины томики рядком лежат. Другое дело, что стихи эти – сплошная халтура. Ни уму, ни сердцу. Разве только истовый сторонник и собрат автора может счесть это именно стихами, а не просто произвольным набором слов, не передающих даже атмосферных шумов. Называется всё это «московский концептуализм», постулируется как некое откровение. По мне же это разновидность литературного жульничества, вполне себе поэтический «Чара-банк» или «Хопёр-инвест». Но, как мы знаем, этот принцип отнюдь не нов, так надували народ ещё в древности. Нужно всего лишь постоянно громко зазывать. Если речь идёт о поэзии, то как-то так: «Гениальные, выдающиеся образцы интеллигентного стиха!» Или: «Неподражаемая интеллектуальная современная лира!»

Наш автор плодовит, и полочка его с книгами на зависть полна. Да и с каким соседством! Слева Пригов покоится, справа – Айзенберг. Все – в ассортименте. Лепота. В общем, приобрёл я свежую книгу Рубинштейна. Пухленькую, красивую, с фотопортретом автора на обложке. Открыл. Сразу радость – это не стихи, а хотя бы публицистика. Как выяснилось позже, радость оказалась единственной. Книга беспримерно косноязычная. Проблемы с языком начинаются раньше авторского текста, прямо с предисловия. Автор его, Пётр Вайль, покойный журналист, писал по обыкновению бойко и живо, а тут ему словно природа изменила. Месил он этот текстик, месил, а вылепить что-либо убедительное так и не смог. В общем, предисловие вышло длиннющее, тягомотное и в целом убогое. Следует отметить, что заданную сразу высокую планку филологического безобразия друг Семёныч предпочёл не обрушивать.

Книга «Скорее всего» – это сборник эссе. Или даже не эссе в чистом виде, а статей, несущих в себе сплав мемуаров и политических речей. Мне поначалу показалось, что это – сборник проповедей. Приходилось читать образцы такой литературы. Причём от всех мировых религий. Что всегда в них подкупало? Редчайший сплав порой действительно пламенного религиозного чувства со стилем кафедральной методички гуманитарного вуза и всего этого – с банальнейшей и постыднейшей графоманией.

Но, дочитав до середины книгу Рубинштейна, я своё мнение поменял. Не столько это даже проповеди, сколько образцы особого жанра, одного из древнейших, кстати, в мировой литературе – жалобы. Сборник жалоб, включающий в себя подробный перечень обид, начиная с детских. Всё это слегка разбавлено похвалами самому себе и размышлениями «о судьбах родины». В книге всё насыщено штампами, трюизмами и тошнотворными потугами сделать смешно. «Кафка в очередной раз становится былью»; «Ненависть и любовь перетекали одна в другую, образуя какую-то ленту Мёбиуса» и т.д. Кто же ввёл автора в заблуждение, сказав, что ему присуще чувство юмора? Нет у москвича Рубинштейна одесско-местечковой закваски, не выходит у него искромётно, выходит или натужно, или как-то по-детски, глуповато, в духе школьного улюлюканья. Пиши он свои тексты неандертальски серьёзно, не стараясь балагурить и мудрить, право, вышло бы много лучше.

Как можно понять из текстов, автор – человек, по жизни жестоко обиженный и страдающий. Обиды его начались вскоре после рождения. Хоть он был тонко устроенный мальчик из хорошей семьи, а не какое-нибудь там, простите, быдло, ему пришлось пройти через бури и испытания. Однажды некая девочка по имени Таня даже спросила у автора, отчего его бабушку зовут глупым именем Берта! Вообще за такие вопросы топят в пруду заживо. Щадить таких юных преступниц – только поощрять злодейства! Но тогда, в те страшные года, ещё правил Сталин, и некому было спасти автора от злой девочки!