Чтение онлайн

На самом деле им предстоит жевать картон. То есть нет, это читателям предстоит жевать картон в попытке установить разницу между героями. Разница почти неуловима. Мы попробуем. Есть Валя. Он юноша и застенчив. Есть Савельев. Он ортопед-радист, и у него в нагрудном кармане фотография. Есть Дубняк. Он пьёт самогон и единственный из всей городской компании вроде бы умеет ориентироваться на местности (что в условиях загадочной, дикой и опасной России в паре километров от города всё равно бесполезно). И есть два неопределённых гуманитария, которые не отличаются друг от друга вообще никак, поэтому имена их уже канули в Лету.

И вот эти картонные люди-силуэты потихонечку бредят и бредут средь фанерных заводских декораций, наскоро выпиленных лобзиком журналиста, которому скучны серые большие некрасивые цеха, скучны громоздкие непонятные изделия; журналиста, у которого на производственной планёрке сами собой тяжелеют веки, закрываются глаза и всё его сонное существо попадает под власть неспособности понимать смысл происходящего (из чего делается вывод, что смысла у происходящего нет). Потом (постельная сцена – глаза открываются) картонные герои почему-то думают, что их хотят убить. И вот уже бегут, пыхтя от тяжести рюкзаков. По обочинам тропинки скачут йети, а в перспективе маячит встреча с летающей тарелкой. От этого, совершенно непостижимым образом, читать становится ещё скучнее. Может быть, потому, что фанерный заводик – это для декораций ещё куда ни шло, а фанерный йети – как-то совсем уже неприлично. Это триллер, друзья, это триллер. И, кстати, действительно страшноватый: он может заставить вас пролить тихие слёзы над трупом убитого времени.

Я честно хотела дочитать «Сигналы» до конца и сломалась, когда осталось чуть больше двадцати страниц, на сцене, когда вышедший из леса непонятно кто рассказывает, что американские шпионы запытали до смерти его спутницу, которая не выдала им, американским шпионам, своих друзей, но на самом деле «нам угрожала опасность не от американцев, а от своих... наши оказались грубей американцев, никого не стали пытать и убили сразу». Стало окончательно неинтересно, что хотел сказать Быков, и хотел ли сказать хоть что-то, писал он сознательно или во сне, и он ли писал или не он, и даже неинтересно, прилетят ли инопланетяне. Показалось в этом месте, что инопланетяне уже прилетели и захватили Землю и что я прямо сейчас читаю книгу, написанную инопланетянином. Такова сила воздействия художественного слова.

Дмитрий Быков. Сигналы. – М.: ЭКСМО, 2013. – 538 с. – 10 000 экз.

Теги: Дмитрий Быков , "Сигналы"

Двое из представленных в обзоре поэтов не так давно ушли из жизни: Валерий Прокошин в 2009 году, Александр Росков в 2011-м. Недаром Прокошин назвал свой сборник "Ворованный воздух" - то, что для Мандельштама было метафорой, для умирающего от рака Прокошина стало мучительной реальностью. Росков погиб внезапно – был сбит на дороге мотоциклом.

Двое представлены из ныне живущих, активно пишущих и работающих в совершенно разных манерах – Лилия Газизова и Ольга Аникина.

Разнообразна и география: Прокошин из Обнинска, Росков из Архангельска, Газизова из Казани, Аникина из Сергиева Посада.

В том, что женщины от природы более живучи, сомнений нет. Так происходит и с женщинами-поэтами: уроки стоицизма сделали их только сильнее и обязали ценить жизнь.

«Здешняя жизнь нелюдима»

Валерий Прокошин. Ворованный воздух: Сборник стихотворений. – М.: Арт Хаус медиа, 2013. – 72 с. – (Библиотека журнала «Современная поэзия»). – 300 экз.

«Ворованный воздух» на сегодняшний день единственная московская книга большого русского поэта Валерия Прокошина» . Это из аннотации к сборнику. Слова совершенно справедливые. Прокошин действительно большой русский поэт , и книга его – отчаянная, на грани жизни и смерти в прямом смысле слова – этому подтверждение.

Вдали от премиальной толкотни и мышиной возни поэтических междоусобиц в российской провинции жил подлинный поэт, жил, преодолевая смертельный недуг, и писал хорошие стихи. Мечтал дожить до 60, прожил только 50.

Утро: плывут облака – полусонные все,

Воздух прозрачен – настоян на детской слезе.

Если вглядеться, тогда далеко-далеко

Можно увидеть, как ангелы пьют молоко...

В «Ворованном воздухе» большая амплитуда переживаний, в эмоциональном смысле – это стремительная траектория воздушного гимнаста под куполом цирка. При этом Прокошин скорее сдержан, чем эксцентричен, печален без истерики, светел без зефирной набожности, глубок без претензий на лавры мудреца. Иногда брутален и резок, и тогда появляется интонация «а пропади оно всё пропадом». Иногда беззащитен и доверчив, и тогда появляется интонация какой-то сквозняковой, честной печали, без всяких надежд:

...Теперь только маковый бред

Сжимает бессильное сердце[?]

Мне холодно, мама. И нет

Такого тепла, чтоб согреться.

Ангелы и рай Прокошина – эти повторяющиеся образы «Ворованного воздуха» – отнюдь не для красивости и романтичности; присутствие их в книге – жизненная необходимость, и потому они убедительны.

А помнишь, мы с тобой снеговика лепили –

Из снега, слов и слёз. Мы маленькими были.

Тень Спаса на крови сползала вбок, к реке.

Сугробы вверх росли, за облака цеплялись.

И нас никто не видел… Мы вдруг поцеловались,

И кто-то «Отче наш» запел невдалеке...

Валерий Прокошин вполне традиционен, формальные эксперименты в ущерб смыслу его явно не прельщают. Главное – проникновенная интонационная прелесть, то, что называется своим голосом, который у автора, несомненно, есть.

«Человек должен жить на природе»

Александр Росков. Избранное: Сборник стихотворений / Составитель Людмила Сидорина (Роскова). – М.: Сибирская Благозвонница, 2012. – 564 [12] с. – 1000 экз.

Может быть, самая большая проблема современной литературы – отсутствие чистоты и сердечности и как следствие – отсутствие духовно сильного героя, способного преодолевать абсурд окружающего мира. Иронии хоть отбавляй, всевозможных филологических извращений тоже. Чистота же природна как чернозём. И из глины его не сделать.

Именно такой, природный, чернозёмный, с чистым голосом – поэт Александр Росков. Книга объёмная, составила её вдова поэта Людмила Сидорина (Роскова). Стихи неравноценные, иные чрезмерно многословные, однако ясно одно: перед нами сильный поэт-деревенщик. Крепкий традиционалист, тематически и интонационно ближе всего, пожалуй, к Николаю Рубцову.

Человек должен жить на природе,

На виду у Господних небес,

где прямая тропинка уводит