Чтение онлайн

не арестован был поэт, увы!

И низко посчитал наш высший свет –

живучий подозрительно поэт.

Но самая страдальческая участь

средь мертвечины,

может быть, живучесть.

Такой высокомерности породу

я знаю – это ныне наша знать…

Не лезьте проповедовать свободу,

Когда вы – за свободу оскорблять.

Пока в деревне бабушек лампады

от их ночных молитв дрожат в углу,

работают вовсю уже лопаты,

чтоб схоронить всё, что перечит злу.

Зло и во власти, служащей лишь власти,

но и в безвластьи хаоса толпы,

и в умных подлецах, и в глупом счастьи,

когда гордятся тем, что так тупы.

Зло не в идеалистах, так ершистых,

а в тех, кто рвутся вверх, нам всем грозя,

и чуточку похожи на фашистов,

а это нам ни чуточки нельзя.

И я, шестидесятников наследник,

кто с детства помнит слово Магадан,

из могикан, но только не последних, –

наивных, но бессмертных могикан.

Мы сами – двадцать первый век. Мы сами

в ответе перед ним и небесами.

Так что же мы у собственных ворот,

порой в трясине, а порой разини,

чего-то ожидаем от России,

когда она от нас так много ждёт?

9–10 ноября, 19–20 декабря

POURQUOI PAS?

Этот отель в Конго

по имени «pourquoi pas?» –

он сам себе памятник.

Вдрызг истерзали его

и базуки, и танки,

а когда-то выделывали в нём па

Ингрид Бергман и Хэмфри Богарт –

две кинозвезды «Касабланки».

А сейчас конголезские джунгли

в отеле в гостях.

В бывшей мраморной ванне Ингрид

нежится кобра.

Спотыкаюсь о череп.

Здесь всюду трава в человечьих костях,

и макаки, за баром усевшись,

ворчат по-макакьи недобро:

«Нет на Ингрид обид,

ну а где же ты, Хэмфри, ответь,

как же ты в Голливуде ввязался

в «охоту на ведьм»?

И полковник Мобуту роняет –

вернее, не он, а скелет –

золотишко с его не по рангу

кистястеньских эполет,

и воскреснуть надеется он –

почему бы и нет, –

может, снова ему аплодировать будет толпа.

Вся история – это отель неразборчивый

с вывеской «pourquoi pas?»,

и к тиранам история гостеприимно слепа.

Но с травой и лианами договорятся

всех жертв черепа,

мать-природа пойдёт в наступленье –

она далеко не глупа,

и наказана будет роскошествующая

шантрапа,

и вопрос превратится в ответ:

«Почему бы и нет?» –

«pourquoi pas?»

9 ноября

ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ ХУЛА-ХУПОВ

Памяти Чабуа Амирэджеби

Это ж надо – выпало мне в небе

ухватить счастливую звезду,

будто с Чабуа Амирэджеби –

с лагерной легендою – иду.

Мало ль было, что ли, чудных ночек,

я их не забуду никогда,

только тянет вновь на огонёчек –

может, он и есть моя звезда.

Запахи магнолий так магнитны –

что-то листья шепчут в полумгле, –

может быть, самой земли молитвы,

чтобы счастье было на земле.

Дразнят ресторанчиками Гагры,

где нас ждёт любое что-нибудь –

то ли, может, нас возьмут за жабры,

то ли мы – красавицу за грудь.

И плакат с артисткой голопупой,

но не голой в целом, нас привлёк.

«Девяносто девять хула-хупов!» –

Это же ведь райский уголок!

Мы уселись, будто бы в Париже,

и от сцены всласть недалеко

к экс-именье княжеском, «в Гагрипше» –

видите: рифмуется легко!

И когда Она вальяжно вышла

только с хула-хупами двумя,

стало до дыхания всё слышно

в зале, усмирённо не шумя.

И была она чуть-чуть большая,

с выгибом дразнящим позади,

нехотя как будто обольщая

родинкой, где вырез на груди.

Было наливное тело спело,

и живот вибрировал, и грудь.

Бабочка, присев, едва успела

из-под хула-хупа ускользнуть.

Ну а хула-хупы прибавлялись,

змеями плясали на ногах,

с бёдрами и шеей забавлялись,

не могли насытиться никак.

А глаза страдальческими были

от такого тяжкого труда,

но казалось мне – меня любили

и, быть может, даже навсегда.

И соединились наши души

её взглядом: ты смотри, смотри...

«Девяносто шесть! – сказал ведущий. –

Добавляю ей последних три!»

И сказались нервы и усталость,

и в глазах был горестный укор.

Еле устояла.

Зашаталась.

Рёв раздался: «Мировой рекорд!»

Подошла ко мне, как бы по краю

собственной судьбы,

спросив: «Как быть?

Я всегда глазами выбираю

в тот момент,

кого могу любить.

И не нахожу.

А ты мне, мальчик,

кажешься таким…»

Но в этот миг

кожи крокодильей чемоданчик

лёг на стол,

и кто-то напрямик,

за моей спиной, как невидимка,

так сказал:

«А ну-ка, поглядим-ка.

Женщина, я вам хочу помочь.

Мне от вас нужна одна лишь ночь».

Щёлкнул чемоданчика замок.

Я смотреть, что было в нём, не мог.

Женские слова были просты:

«Я – мать-одиночка. Ты прости».

Чабуа похлопал по плечу:

«Утешать тебя я не хочу.

Но запомнил я ещё с тюрьмы: