Чтение онлайн

Каждую работу независимо друг от друга проверяют два эксперта. Потом баллы сопоставляют: если расхождение в один балл в задании – ставится в пользу ученика, если большее расхождение – смотрит третий эксперт. Вроде всё должно быть объективно, но выходит иначе. Во-первых, сорок работ в день для проверки – это очень много. Эксперты работают с 10 утра до 7–8 вечера. Глаз «замыливается». Если первые двадцать работ проверяешь внимательно, аккуратно, то потом начинает срабатывать усталость. На проверку контрольных работ и сочинений в течение учебного года даётся три рабочих дня, чтобы проверять внимательно и не спеша. А здесь при такой ответственности от эксперта требуют проверки на скорость большого количества работ. На мой взгляд, чтобы разгрузить проверяющих, следовало бы дать им дополнительно один-два дня.

Теперь об апелляциях. Каждый год это очень морально тяжёлая процедура. Перед тобой работа ребёнка, проверенная двумя или тремя коллегами. И надо решить, насколько они были объективны в оценке. При этом перед тобой сидит ребёнок, с конкретной судьбой, эмоциями, запросами и слезами. И эксперт испытывает огромное давление с разных сторон: с одной стороны, всегда хочется помочь ребёнку и найти, за что поднять, с другой стороны, всегда пытаешься найти объяснения баллам, потому что задаёшься вопросом: вдруг это ты чего-то не видишь и не понимаешь, что увидели и поняли твои коллеги. При этом есть дети и родители, которые откровенно пытаются давить на эксперта, заставить его поднять балл любой ценой. Но всё-таки у ребёнка всегда был шанс попробовать что-то доказать эксперту. Что же произошло в этом году?

Апелляцию в Москве решили сделать заочной, то есть заранее (в воскресенье) экспертам выдали по 48–64 работы на день (!), и два эксперта сообща должны были проверить эти работы, решить, кому поднимают баллы, кому нет, и заранее заполнить ведомости: удовлетворить апелляцию или отклонить. Сделали это вроде ради объективности: чтобы не срабатывал фактор «жалко ребёночка», чтобы на экспертов не «давили» родители и чтобы апелляция не затягивалась до ночи, как было в предыдущие годы. Но получилось, к сожалению, обратное. Проверка такого количества работ затянулась до 11 часов вечера и продолжилась у некоторых рано утром до апелляции. Кто-то начинал проверять быстрее и менее внимательно, так как дома остались одни маленькие дети. К тому же оказался упущенным главный фактор: ученик! Его возможность объяснить, что он хотел сказать! Интересно, что на апелляции сразу видно, кто действительно глубоко знает материал, а кого «натаскал» учитель или репетитор на то, что говорить комиссии. Впоследствии экспертов обвинили в том, что им не разрешают поднимать баллы. Но это неправда! Экспертов призывают к объективности, и все повышения или неповышения остаются на совести каждого конкретного эксперта. Нас упрекали, что больше трёх баллов мы не поднимали, но и это неправда. В работе комиссии были примеры, когда выпускникам поднимали на четыре и пять баллов. Упрекали, что эксперты, даже видя на апелляции, что не правы, не поднимали балл, так как ведомости были уже заполнены. Но лично у меня было два случая, когда на самой апелляции после убедительного доказательства ученика и очередного пересмотра работы я подняла баллы и исправила ведомости с разрешения председателя конфликтной комиссии. В прессе и соцсетях я слышала лишь огульные обвинения – «все эксперты не поднимали баллы», «круговая порука» и т.д. Больнее всего то, что, возможно, кто-то так себя и вёл: всегда есть человеческий фактор, но это именно частные случаи.

Хотелось бы поделиться ещё вот какими наблюдениями. В интервью, которое дал «Ленте.ру» С.В. Волков, претензии к экспертам ЕГЭ были сформулированы так: «А ещё есть ощущение, что ребята с сопоставимым уровнем подготовки из регионов получили более высокие оценки» [чем москвичи]. При такой постановке проблемы получается, что важна не объективность, не честная проверка, а процент, который должна получить Москва. И вот здесь я должна констатировать достаточно неутешительную для москвичей картину. Я часто сталкиваюсь с тем, что у ребят, которые переезжают в Москву из регионов, крепче знания, большая работоспособность, но постепенно они поддаются влиянию столичной жизни, и энтузиазм к обучению у них нередко падает. Но приезжают они с отличными знаниями, и на ЕГЭ регионы могут эти знания демонстрировать. Во вторую волну ЕГЭ мне посчастливилось проверять работы ребят из Севастополя. Эти севастопольские работы были, может, не самые сильные, но их отличала от московских искренность и «незаштампованность», хотя писали они, ориентируясь на те же самые критерии ЕГЭ. Это ещё раз подчёркивает, что беда не в заданиях ЕГЭ, не в критериях, которые якобы мешают творчеству, а в заинтересованности учеников и учителей учиться и учить.

И.И. Калина порекомендовал на апелляции добавлять балл в пользу ребёнка во всех спорных случаях, но здесь я позволю себе не согласиться с высоким начальством. Важно не просто добавить балл в пользу ученика, потому что балл ему нужен и ученика жалко, а потому, что это объективный балл, «украденный» при проверке. И жить потом эксперту с недобавленным баллом (как выразился Исаак Иосифович) так же трудно, как и с «подаренным», так как в этом случае были ущемлены права других выпускников, которые честно заработали свои баллы.

Я совсем не считаю, что курсы Московского института открытого образования для учителей, как и репетиторы ЕГЭ для учеников – панацея от всех бед на ЕГЭ. Ирина Лукьянова назвала всех экспертов «государевыми людьми», самой страшной проблемой образования, и самоустранилась по идейным соображениям от работы в комиссии ЕГЭ: «Вообразить своё обучение в МИОО у государевых людей или работу в предметной комиссии с государевыми людьми я не в состоянии». Но гораздо проще устраниться от происходящего и лишь со стороны клеймить недостатки, чем бороться с ними в процессе работы.

Теги: образование , ЕГЭ по литературе

Д.А. Налбандян. «А.М. Горький и Л.Н. Толстой в Ясной Поляне»

Чуковский сказал, прочитав эту книгу: "На старости лет Горького потянуло к краскам". Между революцией 1905 года и войной главный писатель показал, как в ребёнке зарождается и мужает бунтарь, Прометей. За это время ушёл Толстой - и Горький стал «главным» русским писателем – по влиянию на читательские умы, по репутации среди коллег – даже таких придирчивых, как Бунин. И повесть с нижегородскими мотивами воспринимали как программу властителя дум. От сравнений с «Детством» Толстого отмахнуться невозможно: две повести разделяет полвека, но главное, что авторы из разных созвездий. Горький почитал Толстого, но перечёркивал толстовство. Воссоздавать в прозе реальные миры он не умел, Горький слагал песню, былину, балладу о молодых годах героя, о его путях-дороженьках. Когда Горький приходил в литературу – Лев Толстой создавал образцы русской прозы и драмы, превзойти которые невозможно: «Отец Сергий», «Смерть Ивана Ильича», «Живой труп». Горький не преодолел преклонения перед толстовским гением, но устроил сущий литературный бунт против графа. Всё у него слишком ярко и громко, а уж о непротивлении злу насилием и речи нет. Для Горького правда – в поступке, от этой веры он не отступится, он – от мира сего.

Он не стеснялся неприглядной, постыдной правды – и собственное прошлое представил не в идиллическом духе. Впрочем, это не мемуары. Недоброжелатели да и просто ворчуны любили ловить Горького на недостоверности его героя: дескать, пролетарский писатель на самом деле совсем не из пролетариев вышел. Как будто это не художественная проза, а анкета по форме. Автобиографического в «Детстве» много, но побеждает мифологическое. И напрасно экранизацию повести назвали: «Детство Горького». Правда, картина у Марка Донского получилась первоклассная, и зазвучала в разных странах таинственная песня: «Город на Каме, где – не знаем сами[?]» Трудно её забыть, услыхав однажды. Как и бабушку в исполнении Варвары Массалитиновой.

Горький любуется людьми суровыми, храбрыми, толстокожими, его восхищают сила, борьба. Показывает он их укрупнённо, пренебрегая полутонами, но от поспешных приговоров воздерживается. И на фоне Горького нынешние ежедневные проповеди что христианской духовности, что ньюэйджевской политкорректности – это лицемерие, синтетика. Не продышаться. Горький пропадает, когда торжествуют меньшинства, когда проигравшие отсуживают привилегии перед победителями, когда сила и знание проигрывают рекламе и сутяжничеству.

В «Детстве» Горький создаёт новый канон автобиографической прозы – натуралистичной, несколько эпатажной, энергичной, сердитой. Под его влияние попадут многие, правда, силушки горьковской никто не показал. «Детство» школьников пугает: путь молодого героя воспринимается как хождение по мукам. При этом Горький не позволяет себе жалобной ноты, всё принимает стоически и даже любуется жестокостью мира. Зато безволие и смирение презирает.

Горького в последние годы разоблачали многократно, эти наскоки давно вышли из моды, но всё равно то и дело мы слышим высокомерные рассуждения о «Буревестнике». Схему низвержения дал Чуковский в несправедливой, но остроумной памфлетной статье про ужа и сокола. Ругается Чуковский так заразительно и страстно, что, прочитав эту статью, можно влюбиться в литературу. А после Октября тот же Корней Иванович написал о Горьком статью пространную – куда более уважительную. Там главным образом про «Детство»: «Крест, как орудие убийства, – с этой Голгофой познакомился Горький, когда ему ещё не было восьми лет. В десять он и сам уже знал, что такое схватить в ярости нож и кинуться с ножом на человека. Он видел, как его родную мать била в грудь сапогом подлая, длинная мужская нога. Свою бабушку он видел окровавленной, её били от обедни до вечера, сломали ей руку, проломили ей голову, а оба его деда так свирепо истязали людей, что одного из них сослали в Сибирь» .

В детском мире Горького действительно хватает драк и невежества, но есть и вера в то, что искривления можно выправить, чумазых – отмыть, тёмных – выучить. Сегодня в ходу инертное: «Мир несовершенен, был таким и останется. И не нужно, да просто грешно строить «царство Божие» на земле». Ещё и про генофонд скажут нечто мудрёное, чтобы только не подниматься с икеевского гамака (раньше бы сказали – не слезать с печки). А Горький бросает вызов: если гордость и труд – это грех, буду грешником! «Не только тем изумительна жизнь наша, что в ней так плодовит и жирен пласт всякой скотской дряни, но тем, что сквозь этот пласт всё-таки победно прорастает яркое, здоровое и творческое, возбуждая несокрушимую надежду на возрождение наше к жизни светлой, человеческой» .