Чтение онлайн

– О тебе легенды ходят, вон, даже уже не раз упомянутый Евтушенко написал, что ты – потомок Филиппа Беликова, служившего при Анне Иоанновне в ипостасях алхимика и экономиста, ставшего впоследствии узником Шлиссельбурга, а затем ссыльным на Урале. А легенда – это то, без чего поэта быть не может. С другой стороны – времена изменились. Кому нужна эта легенда?

– А вот когда я, как сейчас ты, начинаю забрасывать себя депрессивными вопросами, то прихожу к мнению, что эта легенда не только не нужна никому, кроме великого романтика Евтушенко, она не нужна даже мне. Как, собственно, и книги, которые мы пишем и издаём. Недавнюю свою книжицу «Я скоро из облака выйду» я умудрился закончить так:

Скряга я пусть, сквалыга,

столпник, чернец в дому,

только нет слаще мига –

знать: у тебя есть книга,

отданная – Никому!

Иногда мне мнится, что поэзия и вообще художественное преображение читателя – из разряда человеческих рудиментов. Но вот, предположим, на днях оказался на пермском вещевом рынке. Долго примеряю пиджаки (поскольку я нестандартный) и вдруг с сияющими очами является мне симпатичная девушка и, протягивая листок бумаги и авторучку, просит у меня автограф. Не на фестивале поэзии – на вещевом рынке! Я, конечно, мог сыграть в Савелия Крамарова из «Джентльменов удачи», который, когда у него попросили в фильме автограф, молвил: «Чего нет, того нет!», но уж больно это было поразительно, и мои пиджачные ставки в глазах изумлённых продавцов резко повысились…

– Многие годы ты работаешь журналистом. Не только о литературе писал, но и о стройках, и об НЛО, и ещё много о чём; приходил работать в редакции, уходил, числился собкором, спецкором... Это любовь к журналистике такая или просто на хлеб зарабатывал?

– Как-то бродил вдоль камского залива, и Бог одарил меня экспромтом:

Господь не читает всех ваших газет!

А, впрочем, наверно, и книг не читает...

Есть белый, давно им прочитанный, Свет.

Его перечитывать – сил не хватает.

Какая, к чёрту, любовь к журналистике?! Я и сейчас вынужден на хлеб зарабатывать таким вот способом. Другое дело, что ко всему привык относиться добросовестно – не жалея палитры. По этой причине кто-то меня знает больше как журналиста, нежели поэта. Помню, в одной пермской компании хозяйка квартиры, куда набилась богема, представляет гостей друг другу: «Это – бард, это – поэт, это – балетмейстер…» И, глядя на меня: «А это – журналист!» Я вида не подал, но мысленно ей поаплодировал. Когда-то я написал: «…если поэта, как рыбу, жизнь завернула в газету…» Да, «завернула». И это не проходит бесследно. Человек распинает собственные мозги, время и сердце. Что остаётся?.. Однажды Виктор Астафьев, который, как известно, прошёл через «литрабство» в «Чусовском рабочем», сказал: «Тут нужно быть беспощадным: работая в газете, я осквернял родное слово. Конечно же, я приобрёл в ней какие-то азы, от которых, если ты пожелал стать писателем, уже через год надо было обороняться всеми силами, и мне это удавалось с большим трудом…»

– А чем должен заниматься поэт? Вот если б не было необходимости работать в СМИ и вообще работать, что бы ты делал?

– Созерцал. Сидел бы у воды. Наблюдал бы за облаками и думал, что, когда они уплывут за горизонт, их увидит моя возлюбленная, и наши взгляды пересекутся. Лицезрел бы, как набухает, а потом распахивается бутон китайской розы – алый, с ярко-жёлтыми пестиком и тычинками – а затем, к концу дня, словно вбирая в себя всё отвратное в мире людей, вянет-погибает и навсегда сворачивается в блёклый жгут. Не замечал? Люди выходят на пенсию: один начинает писать стихи, другой – картины, третий – музыку. А до этого будто бы и не жили! «Созерцательное отношение к жизни», когда-то заклеймённое, – вот, оказывается, то главное, что даётся человеку на Земле.

Беседу вёл Игорь Панин

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени? Почему писатели перестали быть «властителями дум»?

– Книжная пыль – самая тяжёлая и вредная. А «властителями дум» перестали быть не только писатели нынешние, а вообще – все, начиная с Гомера. Почему? Потому что человек неисправим. Он сейчас твердит по-пушкински: «Над вымыслом слезами обольюсь», а захлопнул книжку – и уже к топору тянется. И чем больше литература пытается человека исправить, тем быстрее она выветривается из людей.

– Можешь ли представить ситуацию «литература без читателя» и будешь ли продолжать писать, если это станет явью?

– Для меня это давно – явь. Я и раньше писал стихи для себя и… для деревьев.

– На какой вопрос ты хотел бы ответить, но я его не задал?

– Вот если б ты меня спросил: «Чем на Земле всё закончится?» Сначала человечество предаст своих поэтов (впрочем, может, они того заслуживают), затем расплатится за всё содеянное на Земле, попробует спастись, и, спасаясь, поднимется на лермонтовскую высоту и убедится, что «спит Земля», но уже не «в сиянье голубом», и ступит на другую планету, и начнёт к ней приторачиваться, и вот тогда – там, на другой планете, оно вспомнит главный свой земной атавизм – поэзию.

Теги: Юрий Беликов

Всеволод Непогодин. Девять дней в мае: Роман.
– Нева, № 10, 2014.

Это повествование одессита, который был непосредственным свидетелем событий 2 мая. "Девять дней", где художественное изображение соседствует с документальной хроникой и её стилизацией и границы между ними размыты, – можно назвать романом-стримом (стрим – видео прямо с сервера, без загрузки на локальную машину).

Герой, он же автор, помышляет о написании сценариев. Его сознание вполне «кинематографично». (Редкие эпизоды, когда Веня расслаблен и погружен в «златое безмыслие», – чтение на одесских прибрежных склонах сценариев любимого Шпаликова.) Но подручные технические средства, задействованные в видеоряде «Девяти дней», ограничены «планшетной» стилистикой. Одесские события таковы, что ни режиссёр-

«бесогон», ни ангел, который «кричит в огромный рупор», не в состоянии были бы образумить исполнителей. Автор может довольствоваться лишь ролью стримера. Он не всегда успевает осмыслить происходящее – только транслирует его. По мере возможности вклинивается с отстранёнными комментариями или ретроспективными отступлениями. Но даже когда темп действия спадает, сознание продолжает «стримить». От планшета нельзя требовать совершенного изображения и оптимальной картинки. Его обладатель далеко не всегда волен в выборе ракурса. У стрима – другая «оптика». Но она позволяет охватить то, что не попадает в кадр к профессиональному телерепортёру. Планшет фиксирует и голоса улиц, и прямую речь стримера, которые могут обернуться и против персонажей, и против автора[?] Уязвимой позицией, саморазоблачительными проговорками стримеру приходится платить за эффект присутствия. Как эти голоса неотделимы от стрима, так уязвимая прямая речь персонажей «Девяти дней» неотделима от ткани повествования.

Стилистика стрима важна для «Девяти дней в мае». На то, чтобы скрыть правду об Одессе и снять ответственность за случившееся с киевской власти, в поте лица работали украинская пропагандистская машина, её журналистская обслуга. Но уличный стример – головная боль «пропагандонистов»… Ведь что такое пропаганда? Она сродни цыганскому гипнозу. Она облапошит того, кто даст ей приблизиться вплотную. Герой Непогодина не подпускает её к себе. Иногда сам слишком близко подносит к ней свой планшет. Идеологические тирады Вени – «отговорки», которыми он заглушает «цыганский заговор».

3 мая герой садится писать репортаж для российского издания: «Бывает состояние, когда необходимо срочно выговориться, потому что невозможно держать боль в себе. Хочется поскорее расстаться с багажом тяжёлых слов, придавливающим человеческое сердце...» Речь идёт не только о журналистском репортаже, но и о написании романа. Скорее всего, автор дорожит некоторыми непридуманными впечатлениями об увиденном – и не может предпочесть им литературную правду. А жизненная правда оказывается недостаточно убедительна… Например, типажи, выхваченные в толпе антимайдановцев, готовящихся к столкновениям: мужик с топором, условный «мясоруб с Привоза», «колоритная дама с сигареткой в зубах… со скалкой и деревянной доской для резки овощей». Вероятно, это тот случай, когда жизнь подкупает автора литературностью, подсовывает готовый кадр… Но предполагается, что оператор качественно поработает над этими портретами, над крупными планами этой уходящей натуры…