Щетина зеленого лука На серой иссохшей гряде. Степные просторы и скука, И пыльная скука везде! Вращает колеса колодца Слепой и покорный ишак, И влага о борозду бьется, Сухою землею шурша. И льется по грядам ленивой Струей ледяная вода, Не даст ни растения нива Без каторжного труда! Китаец, до пояса голый, Из бронзы загара литой, Не дружит с усмешкой веселой, Не любит беседы пустой. Он сохнет, горбатой мотыгой Царапая каменный грунт… И здесь ожидали вы сдвига И сеяли бурю и бунт! Зерно ли ложилось на камень, Иль сгнило в подвалах зерно, Но в бурю, в грохочущий пламень Уже не созреет оно! И снова — песчаная скука И зноем замедленный шаг, Щетина зеленого лука И серый покорный ишак. И ветер, сухой и ленивый, И стебля степного поклон, И ты, охраняющий нивы, Пылающий в небе Дракон. Ты, грозный, нещаден к пришельцам, Но нежно, крылат и кольчат, Любуешься бронзовым тельцем Коричневых китайчат.
1927, Харбин
1927. № 2057, 4 сент. С. 2.
В Собрании сочиненний — под загл. “Гряда” (I, 249).
ПЕРЕД ПОБЕГОМ
Я живу в обветшалом доме У залива. Залив замерз. А за ним, в голубой истоме, — Снеговой лиловатый торс. Та вершина уже в Китае, До нее восемнадцать миль. Золотящаяся, золотая, — Некой доблести Измаил! Я у проруби, в старой шубе, На уступах ледяных глыб, Вынимаю из синей глуби Узкомордых крыластых рыб. А под вечер, когда иголки В щеки вкалываются остро, Я уйду. У меня на полке, Как Евангелие, “Костер”. Вечер длится и рдеет книга, — Я старательная пчела, И огромная капля мига Металлически тяжела. А под утро, когда мне надо Разгребать занесенный двор, На востоке горы громада — Разгорающийся костер. Я гляжу: золотая глыба, Великанова голова?.. И редеет и плещет рыбой Розовеющая синева. И опять я иду на льдины И разматывая лесу, И гляжу на огни вершины, На нетлеющую красу… Если сердце тоска затянет Под ленивый наважий клев, Глянешь вверх и с вершины грянет Грозным именем: Гумилев!
1924, Бухта Улисс
1931. № 252 (3454), 18 сент. С. 3.
В Собрании сочинений — без загл. (I, 207–208; II, 655–656).
О ХАРБИНЕ И О НАС
I Под асфальт сухой и гладкий, — Насыпь наших лет, Изыскательской палатки Канул давний след. Рядом сотня… Коновязи. Говор казаков. Нет с былым и робкой связи: Русский рок таков! Инженер. Расстегнут ворот, Взор стальных глубин. — Здесь построим русский город, Назовем — Харбин. Одержимый, без дороги По болотам мчит. И за ним спешит треногий Друг — теодолит. В этой правде, точно в сказке, — Через триста лет, — Не Петровской ли закваски Обнаружен след?.. Не державное ли слово Сквозь века зовет? Новый город зачат снова, Зачат и растет!II Как чума, тревога бродит, — Гул лихих годин! Рок черту свою проводит Близ тебя, Харбин. И опять года глухие, Запад полн огня. Вот и нет тебя, Россия, Государыня! Буря злится, буря длится, Тянет темный час… Уцелела ты, Царица, Только подле нас! Мало воздуха и света. Думаем, молчим. На осколке мы планеты В будущее мчим! Скоро ль пристань, иль не скоро, — Сумрак наш рассей. Про запас Ты, видно, город Выстроила сей. Сколько ждать десятилетий, Честь твою беречь? Позабудут скоро дети Отческую речь!III Тридцать пять прошло сегодня, Сто еще пройдет! Что сулит рука Господня И куда ведет? Город вырос, горд и строен, — Будет день такой, Что не вспомнят, что построен Русской он рукой! Пусть удел подобный горек, — Не опустим глаз: Ведь какой-нибудь историк, Вспомнит и о нас. Позабытое отыщет, Впишет в скорбный лист… Да на русское кладбище Забежит турист. Он возьмет с собой словарик Надписи читать. Так погаснет наш фонарик, Утомясь мигать!
16 августа 1933
1933. № 233 (4258), 31 авг. С. 19.
В Собрании сочинений — под загл. “Стихи о Харбине” (I, 137–138).
ДЕД ПОНУЖАЙ
1919-20 — 1934-35
Эшелоны, эшелоны… перегоны… Далеко по рельсам не уйти: Замерзали красные вагоны По всему сибирскому пути. В это время он и объявился, Тихо вышел из таежных недр. Перед ним, богатырем, склонился Даже гордый забайкальский кедр. Замелькал, как старичок прохожий, То в пути, то около огней. Не Мороз ли, дедка краснорожий, Зашагал у воткинских саней. То суров, то ласков, то безумен, Вместе с нами ходит на врага… Может быть, он колдовской игумен. Не напела ль дедушку тайга? Стар и сед, а силы на медведя, — Не уходят из железных рук!.. То идет, то на лошадке едет, Пар клубится облаком вокруг. Выбьешься из силы — он уж рядом: Проскрипит пимами, подойдет, Поглядит шальным косматым взглядом И за шиворот тебя встряхнет. И растает в воздухе морозном, Только кедр качается, велик… Может быть, в бреду сыпнотифозном Нам тогда привиделся старик. А уж он перед другим отрядом, Где-нибудь далёко впереди… То обходит, то шагает рядом, Медный крест сияет на груди. Рукавицей бьет о рукавицу, Ох, бывал таежный человек!.. Если вьюга хлесткая озлится, — Вынюхает, высмотрит ночлег! — Кто ты, дедка? Мы тебя не знаем, Ты мелькаешь всюду и везде… — “Прозываюсь, парень, Понужаем, Пособляю русскому в беде! С вами я связался не случайно, — Пособляю выбраться скорей”… И в глазах его сияла тайна Наших сказочных богатырей. Да, до сердца, сердце обнажая, Этот взор прожег каленый след, И о взоре деда Понужая Вспоминаем через столько лет.
* В эту ночь нацедимте в бокалы *
В эту ночь нацедимте в бокалы Нашей горькой памяти вино: Слаще меда, крепче водки пьяной Опьянит соратников оно! Догоняют, настигают, наседают, Не дают нам отдыха враги, И метель серебряно-седая Засыпает нас среди тайги. Нам ночлег под кровом не обещан, У костров ложимся на тропе… Как прекрасно позабытый Ещин Эти ночи страшные воспел. Бороды в сосули превращались, В градуснике замерзала ртуть, Но, полузамерзшие, бросались На пересекающего путь! Брали села, станции набегом, Час в тепле, а через час — поход. “Жгучий спирт мы разводили снегом, Чтобы чокнуться под Новый год!” И опять винтовку заряжая, Шел солдат дорогой ледяной… Смертная истома Понужая, Старика с седою бородой. Эшелоны, эшелоны… перегоны, А возок таежный снаряжай!.. Вымерли и вымерзли вагоны, Зашагал по чащам Понужай.
6 декабря 1934
1935. № 1 (4702), 1 янв. С. 6.
В Собр. соч. под загл. “Понужай” (I, 132–134). Ст-ние приурочено к годовщине Великого Сибирского Ледяного похода — отступления Восточного фронта армии адмирала Колчака на восток.
РАССКАЗЫ
Домик над бухтой
Эмигрантское
Из казармы, полуразрушенной снарядом с японского крейсера и покинутой солдатами народной армии, ушедшими в сопки и разбежавшимися, Петровский перетащил тяжелые железные кровати и стал устраиваться. Он выбрал для жилья маленький офицерский флигель, застеклил окна в двух комнатах и поправил плиту.
В первой, маленькой, поселился он сам, вторую же, побольше, отдал старой генеральше, жене своего комполка, которую он, вместе с ее десятилетней дочкой, в полуразбитой крушением санитарной теплушке, через тиф и большевиков, — дотащил до Владивостока.
Домик стоял на горе, под ним голубела бухта, а за ней и над нею, поднимался на сопках прекрасный большой город.
Дни были страшные и кровавые.
Огромные иностранные корабли чернели на бухте, как крокодилы в болоте, лениво дымили трубами, и на бортах их матросы говорили на всех языках, от японского и филиппинского до французского.
Генеральша нищенствовала, продавала вещи, которые сумела вывезти, и должала лавочникам-китайцам. Делать она ничего не умела и не хотела, и в комнате ее было не подметено, а от тазика, стоявшего под кроватью, дурно пахло.
Петровский ловил рыбу и кормил женщин.
Брала камбала, ленивая, как ладонь широкая, одноглазая, остро и неприятно пахнувшая. Ловилась и скумбрия, но лучше всего брала морская красноперка, похожая на нашу плотву.
Из красноперки делали котлеты.
Генеральша чистить рыбу не могла: нервы не выдерживали острого рыбьего запаху.
Она пила кофе из великолепного кофейника, единственной вещи, с которой она не могла расстаться. Пила раз семь в день, немилосердно разбавляя кофе водой, угощала Петровского и за жидким пойлом своим становилась разговорчивой, вспоминая Петроград и кутежи с шампанским.
Худенькая Верочка бегала к лавочнику-китайцу, выпрашивая в долг масло и керосин. Раз, придя в лавку, Петровский увидел, как китаец-приказчик мял девочку в углу лавки.
Матери об этом Петровский не сказал: ни к чему!..
Свистнул только:
— Девкой будет!
Вечерами садились на крылечко и смотрели на бухту, на огни города, на зеленые и красные сигнальные фонарики на бортах и мачтах крейсеров.
Слушали музыку, долетавшую из города и с кораблей, и глубоко вдыхали влажную синюю морскую мглу, в которой вспыхивали уже фосфорические точки светящихся мух.
Генеральша рассказывала. Петровский, не слушая, думал о своем.
От Колчака ничего не осталось, но и большевиков иностранцы почти уже вышибали из Приморья. Надо было начинать что-то делать.
— Раз из Омска добрался сюда и не погиб, — думал, — так и здесь не пропаду. Если жизнь тяжела, так есть еще молодость, а она всё скрашивает!
И однажды, сходив в город, Петровский вынул спрятанный в подполье наган и сказал генеральше:
— Будем переворот устраивать. Ухожу я…
И ушел из домика навсегда.
* * *
Прошло семь лет. На башне морского штаба, на остром как игла флагштоке давно уже развевался красный флаг Советского Союза.