Я не зову ее любимой, Но иногда, могу ль сказать, Бывают мне необходимы Ее зеленые глаза. Прозрачность в них почти морская И холодок, как лезвие, Когда, ресницы опуская, Мой взгляд, как шпагу, отобьет. И вновь подымет их, и снова Идет опасная игра… Так развлекался Казанова, А я прошу лишь coup de grace, Последний взгляд — удар последний, Зрачка отточенный визит, Что через вымыслы и бредни Мне сердце насмерть поразит! О, поединок бессловесный, Не замечаемый никем… Не защищайся, враг чудесный, Я отступаю в па-ни-ке! Чтоб закричать прошедшей мимо, Чтоб удержать ее, сказав, Что мне, как жизнь, необходимы Ее зеленые глаза.
1929. № 157 (2657), 16 июня. С. 2.
coup de grace — последний удар (фр.).
ЗОРКИЕ МГНОВЕНЬЯ
Если пьяной ночи вьюга Обескрылит, как нужда, — Обопрись на руку друга И по городу блуждай. В незнакомые кварталы Дальних улиц загляни, Где предместье начертало Фабрик красные огни. Где над ними зарев розы, Где прохожий хмур и строг, Где нежданно паровозы Вылетают из-под ног… И негаданно, внезапно, Словно рознят тайный круг, Ты услышишь новый запах, Новый шелест, новый звук! Эти зоркие мгновенья, Этот штиль, зовущий шквал, — Приближеньем вдохновенья Федор Тютчев называл.
1929. № 321 (2821), 1 дек. С. 3.
<НОВОРОЖДЕННЫЙ ГОД>
Лишь ночь — таким он мнится нам, Прелестной милой крошкой… Он не по дням, а по часам Растет и… шмыг в окошко. И утром он уж паренек, А в полдень — нос в газеты: — А ну-ка, что в гирляндах строк Поют о нас поэты? И вот — свершеннолетний он, Он — Год. Он — Тридцать Первый, В дела да в случаи влюблен, Начнет трепать нам нервы, Опять в заботы погрузит, Опять нас бросит в стужу, Весь прошлогодний реквизит Он вытащит наружу. Но в эту ночь он лишь — бэбэ, Он — милка, он — малютка… О, детка-крошечка, тебе Певучих строчек шутка. Твой детский образ берегу, Твой очерк детки-душки, И говорю тебе: “Агу, Агусеньки, агушки”. Мы нянчим в эту ночь тебя, Мы не желаем клянчить, А завтра, радуя, губя — Уж ты нас будешь няньчить. Ты появился над землей, Ну, дай же ручки, здравствуй… — Агу, младенец дорогой, Год Тридцать Первый, здравствуй.
1931. № 1 (3203), 1 янв. С. 1;
подпись: “А. Арсеньев”.
КТО НЕ ЛЮБИТ
НОВОГОДНЕЙ ВСТРЕЧИ?
Сколько лет встречаем этот праздник На чужбине, в стороне чужой, Все сердца волнует он и дразнит Обещаньем увезти домой. В эту ночь мы снова верим свято, Что прекрасна жизнь и молода, Что она тропинкою покатой Двинет вспять ушедшие года. Что опять мы все помолодеем, Позабудем утомленья дрожь, И над Роком, сумрачным злодеем, Вновь восторжествует молодежь. Кто не любит новогодней встречи? Мчит она, как майская гроза… Этот блеск, веселье… Эти речи И почти поющие глаза! Пусть мы с ней становимся лишь старше, Пусть весь шум лишь нежная мечта, — В новогоднем окрыленном марше Вечно юной силы красота! — С Новым Годом, милый, с новым счастьем! — Шепчут нежно женщины друзьям, И глаза их светятся участьем, И глаза ответно льнут к глазам. — С прежним счастьем, с новым милым годом! — Отвечает женщине любовь, И не верит будущим невзгодам, — Верит в счастье молодая кровь. В каждом сердце: “Год неплохо прожил, Ведь и счастье было меж забот. Слава жизни! Помоги мне, Боже, Так прожить и наступивший год!” Сколько лет встречаем этот праздник, Всё ж надежды истина проста: — Каждый год нас не напрасно дразнит Возвратить в родимые места. Пусть дороги наши вьюга лижет. Пусть мой друг в раздумии поник, — Верю я, что с каждым годом ближе Вожделенный и счастливый миг!
1931. № 1 (3203), 1 янв. С. 15.
ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!
Облака, как белые гондолы Лучезарных голубых лагун… Стаял снег и зеленеют долы, Отовсюду слышен звон веселый, Звон весенних серебристых струн. Сны зимы растаяли, как иней, Словно иней — верба зацвела… Даль одета вуалеткой синей, Стерта резкость, стерта четкость линий, Всюду дымка легкая легла! Взоры женщин ласковей, бездонней, И пьянят тревожнее вина… От истомы замирая, стонет Наше сердце… В голубой короне Шествует красавица Весна! Вешний ветер вьется, куролесит, Оживает пробужденный лес… В эти миги даже старец весел, И повсюду на “Христос воскресе!” Слышим мы: “Воистину воскрес!”
1931. № 96 (3298), 12 апр. С. 1;
подпись: “Н. Арсеньев”.
НА МОГИЛЕ
Вечная память и вечный покой. Звон похоронный, печальное пенье… Крестит священник дрожащей рукой Гроб — обиталище вечного тленья. Лица склонились и плачут глаза… Благоухание ладана. Стоны. А над могилой — небес бирюза, Липы зеленые, тихие клены. Голубь серебряный носится там, Голубь, — он символ бессмертного духа, Он от земли полетел к облакам, Маленький, точно блестящая муха. Выше и выше! Над облаком. Над Солнцем, сливаясь с лучистой короной! Взмахи кадильные робко звенят. Лица склоненные. Возгласы. Стоны… Люди хоронят умерших. В слезах Гроб опускаем в могильную прорубь. Что же возносит на белых крылах Ласковый, радостный, огненный голубь? Душу уносит блестящий летун В небо, над ним, — в голубую пучину! Смерть проповедует — трус или лгун, Мы же, поэты, не верим в кончину. Ладан — печаль опаленных сердец. Лица склоненные. Тихое пенье. Скрыто безумие в слове конец, Если не верить в сигнал воскресенья.
1931. № 246 (3448), 12 сент. С. 4.
Ст-ние посвящено памяти Владимира Алексеевича Казем-Бека (14.02.1892, Казань — 4.08.1931, Харбин), “доктора-бессребреника”; умер, заразившись дифтерией от больной девочки. Имя Казем-Бека было присвоено двум харбинским больницам.
БЛИННАЯ БАЛЛАДА
С хрусткой корочкой Да с икорочкой, — Маслянистый блин, Разгони мой сплин! Гей, приличная Снедь балычная, Закусь сочная, Непорочная!.. С разным соусом И с анчоусом, Да с селедочкой, — Чтоб под водочку!.. Снова градусам, Сердце, радуйся, Брось-ка думочку, Да — за рюмочку! Блин с припекою В пасть широкую Опускаю я, Выпиваю я!.. Рюмка около, Значит, — соколом, А без Троицы — Дом не строится! До шести не счесть, — Потеряешь честь. Как заплаточка, — Вся десяточка! Дальше — сызнова, Блин-то вызволит, С хрусткой корочкой Да с икорочкой! Не напраслина, — Нынче Масляна, Горы блинные, Дни былинные! Ем не просто я, Жажду тоста я, — Ем с тенденцией, Жду сентенции. Революцию, Ведьму куцую, Каждым пикулем В морду тыкаем: — Вот не слушали б, — Так и кушали б, — В “рай” затопали, — — Вас и слопали! Бросьте, нытики, О политике Разбазаривать, Растабаривать!.. Перелаетесь, Поругаетесь, И напраслиной — Канет Масляна! Ведь немыслимо Вечно с письмами, Вечно с жалобой — По редакциям. Надлежало бы Не по фракциям, Не по группочкам, Переулочкам… Впрочем, что ж то я… Воля Божия: В лес — одной ногой, По дрова — другой… Выпьем, гражданин! Остывает блин С хрусткой корочкой, Да с икорочкой. С разным соусом, Да с анчоусом, Да селедочкой, — Чтоб под водочку!
1932. № 63 (3619), 7 марта. С. 3;
подпись: “Сеня Смелов”.
ШТУРМ ХАРБИНА
Защитники — на земляных валах, Но враг подполз и бросился на приступ, И через час борьба кипит в домах, Борьба за пядь, за шаг, за каждый выступ! Но по стенам карабкается враг, Врываясь в окна, гонит нас на крыши, И остановлен отступленья шаг, — Ведь только небо, только небо выше!.. Лишь водное мерцание кругом, Да тишина — безмолвие колодца! И город, опозоренный врагом, На милость победителя сдается. Вода, вода, зеленая вода… Журчание и плеск случайных весел… Надолго ль рок, зловещая беда, В твои объятья бедный город бросил! Плывущий труп глядит в голубизну Пустых небес, откоротав земное. Качаясь, плот со скарбом проскользнул, Напоминая о ковчеге Ноя. Всё тянется теперь к сухим клочкам Земли, рекой у города отнятой, Но нет конца напору и скачкам Стихии яростной и необъятной. И вот за кровли уцепилась жизнь Рукой, сведенной судорогой горя. Пусть гнется цинк, но ты виси, дрожи, И знай одно, что под тобою — море! Глаза детей из окон слуховых, Тряпье на крышах, мокрые матрацы, Но кто из нас к несчастьям не привык, — За жизнь свою мы научились драться! На звонкой кровле примус загудел, — Одна душа уже в спасенье верит! — И чей-то крик несется по воде: — Бог вызволит — река стоит на мере! Сбывает ужас, убывает дрожь, Смелей глаза, осмысленнее взгляды. Спеша на помощь, наша молодежь Организует первые отряды. И снова ночь. Бескрайность тишины И блеск воды под редкими огнями. Прислушиваясь к шепоту волны, Безгласный город терпеливо замер. И спит — не спит. Так побежденный ждет, Ждет, не дыша, надменной мести вражьей. Вода внизу, как часовой, бредет, Мы пленники, и ты, река, — на страже! Нельзя ее движенью не внимать, Внизу — конец, внизу гудит пучина. На кровлях спят… И Бога просит мать За крошку-дочь и за малютку-сына.
1932. № 228 (4053), 21 авг. С. 4.
Летом 1932 из-за большого паводка на реке Сунгари в Харбине произошло сильнейшее наводнение, сопровождавшееся эпидемией холеры.
Из приложения
“Юный читатель Рупора”
* Гостил я у старушки, *
Наташе
Гостил я у старушки, У бабушки Яги; Живет в лесу, в избушке, Спина кривей дуги, Весь день не слазит с печки, Ужасно плох обед. В избе не только свечки, Но спичек даже нет. И я, ничуть не струся, У бабушки спросил: — Должно быть, ты, бабуся, Совсем лишилась сил? Куда ступу девала С пестом и помелом, В которой ты, бывало, Неслась в лесу густом? Она: “Пройдусь и пешей, Велик ли чин Яги: Ступу-то отнял Леший За старые долги. Изба без курьих ножек, В овраг сползает сруб: Из них, лукавить что же, Я год варила суп. Иль гибнуть с голодухи, Лишь травка на обед… И так-то у старухи Совсем здоровья нет!” Гляжу, под лавкой вилы, В углу топор торчит… — Ты девочек ловила И жарила в печи? — Пустые, парень, слухи, А ты, чай, грамотей! И пальцем, верь старухе, Не трогала детей. Питалась травным соком, Да кушала кору, И только ненароком Пугала детвору. — Молчит. На темной печке Жует пучок травы. Над нею, словно свечки, Горят глаза совы. И кот, большой котище, Зеленоглазый кот, О грудь старухи нищей Лениво спину трет. Идет и песню тянет, Ну, прямо жаль до слез! И дал я старой пряник И пару папирос.
1928. № 5 (2175), 7 янв. С. 17.
Посвящение — Наталья Арсеньевна Митропольская (1920–1999), дочь Несмелова и Е.В. Худяковской (1894–1988).
БРАТИШКА-ТРУСИШКА
Похожая на точку по песочку ползет букашка. На букашку смотрит мальчугашка. Румян очень, На ножках прочен, В одной руке лопатка, В другой — лошадка, А в глазах страх. Букашка глазастая, рогастая, не пчела, не паук — необыкновенный страшенный жук. Паренек — на пенек и ревет… — Мама, это… медведь. Это что за бяка. Может быть, это собака. Прибежала мама и прямо (Володя кричит: не тронь.) жука на ладонь. Такая храбрая мама. И говорит: — Перестань реветь, это вовсе не медведь, это жучок медведка, случается в саду нередко, симпатичный и добрый жук. А сестренка, — ее зовут Ганна, — очень тонко высмеяла мальчугана: — У меня братишка — тру… тру… трусишка.
1928. № 97 (2267), 15 апр. С. 14.
Другие редакции стихотворений, вошедших в Собрание сочинений
СЛУЧАЙ
Вас одевает Ворт или Пакэн? (Я ничего не понимаю в этом.) И в сумрачном кафе-америкэн Для стильности встречались вы с поэтом. Жонглируя, как опытный артист, Покорно дрессированным талантом, Он свой весьма дешевый аметист Показывал сверкальным бриллиантом. Но, умная, вы видели насквозь И скрытое под шелком полумаски, Ленивое славянское “авось”, Кололи колко острые гримаски. И вдруг в гостиных заворчало “вор!” Предчувствуя уродливую драму, Вы первая сорвали приговор И бросили на провод телеграмму. И трус на миг остановил клинок Над узелком испытанной развязки, И щупальцы склонявший осьминог Был ранен жестом смелой буржуазки.