Чтение онлайн

тем столь решительно пристроивался к нему, поверяя им свою деятельность, материальные и умственные привычки. Письма Герцена из Avenue Marigny уже

носили на себе ясный, хотя еще и осторожно наложенный штемпель гуманных

идей с намеками на вопросы нового рода, так что они должны считаться первыми

пробами приложения в русской литературе социологического способа понимать и

обсуждать явления. Начиная с разбора драмы Феликса Пиа и до подробностей

парижского быта, все в них отражало настроение, почерпнутое из других

источников, а не из тех, которыми питались наши философские, замаскированно-

либеральные и филантропические тенденции [269]. Друзья Герцена в Москве и

Петербурге любовались этим оригинальным, всегда блестящим, но вместе и

новым поворотом его таланта и не предчувствовали, что тут начинается дело, которое далеко уведет от них автора писем в сторону, да и сам автор еще и не

помышлял о том, где очутится, по логическому развитию принципов и их

последствий.

Впрочем, московские друзья Герцена, любуясь сатирической меткостью

писем, восхищаясь остроумием их заметок и обличений, часто останавливаясь

219

подолгу на проблесках глубокой мысли в определении текущих явлений

тогдашнего французского общества,—друзья все-таки не вполне верили в

объективную правду писем, и считали их отчасти произведением обычного

фрондерства, свойственного всем путешественникам, которым стыдно с первого

же раза покориться чужой стране и не сделать оговорок, вступая в близкие с ней

связи. Отголосок этого мнения сказался всего сильнее у В. П. Боткина [270], что и

заставляет меня сделать выписку из московского его письма ко мне от 12 октября

1847 года:

«Кстати, прочел в 10 № «Современника» три письма Герцена из Avenue

Marigny, и прочел их с самым живым удовольствием. Первое письмо хуже

прочих: в нем даже заметно некоторое усилие сострить; разумеется, не везде, но

кое-где острота не вяжется сама собою к перу, к фразе. Что касается до его

взгляда на театры и город, то при всем его превосходстве, при всем блеске и

глубокомыслии, по моему мнению, это все-таки первое наглядное впечатление. Je ne cherche pas chicane a sa maniere de voir [271]—и, вполне признавая за ним право

смотреть на вещи под своим углом, я все-таки остаюсь при своем прежнем

мнении и не стану подражать славянской нетерпимости Герцена, который меня

разбранил за то, что я осмелился быть не одного с ним мнения. Во-вторых, я

прочел его письма с наслаждением: это так увлекательно, так игриво, это —

арабеск, в котором шутка свивается с глубокой мыслью, сердечный порыв с

летучей остротой; что мне за дело, что я о многом думаю совершенно иначе: всякий имеет право смотреть на вещи по-своему, и Герцен смотрит на них так

живо, так увлекательно, что я вовсе теряю желание спорить: наслаждение

пересиливает всякое другое чувство. Но, по моему мнению, главный недостаток

их в неопределенности точки зрения; да, мне кажется, Герцен не дал себе ясного

отчета ни в значении старого дворянства, которым он так восхищался, ни в

значении bourgeoisie, которую он так презирает. Что же за этим у него остается?

Работник. А земледелец? Неужели Герцен думает, что уменьшение

избирательного ценза изменит положение буржуазии? Я не думаю. Я не

поклонник буржуазии, и меня не менее всякого другого возмущает и грубость ее

нравов, и ее сильный прозаизм, но в настоящем случае для меня важен факт. Я

скептик; видя в спорящих сторонах в каждой столько же дельного, сколько и

пустого, я не в состоянии пристать ни к одной, хотя в качестве угнетенного класс

рабочий, без сомнения, имеет все мои симпатии, а вместе с тем не могу не

прибавить: дай бог, чтоб у нас была буржуазия! Cet air de matador (Этот тон

матадора (франц.), с которым Герцен все решает во Франции,—очень мил, увлекателен, я его мочи нет как люблю в нем, именно потому, что знаю мягкое, голубиное сердце этого матадора, но ведь решение Герцена ровно ничего не

уясняет: оно только скользит по вещам. Все эти вопросы до такой степени

сложны, что невозможно поднять ни один, не поднявши вместе с ним

нескольких...» [272].

Итак, даже оставляя в стороне личные счеты В. П. Боткина с Герценом, который высказывал ему часто горькую правду по поводу его бесхарактерной

поблажки всем внешним приманкам парижской жизни, приведенный отрывок

все-таки выражал мнение и других друзей Герцена, хорошо понимающих

220

причины и поводы демократических возгласов о буржуазии в ее отечестве, но

считавших такие возгласы непригодными для русского общества, которое еще

лишено образовательных элементов, принесенных некогда этой самой

буржуазией в историю. Притом же друзья и не знали, куда еще заведет Герцена

его огульное осуждение Европы, и боялись, что авторитетное слово его отразится

в извращенном виде на умах и представлениях русских читателей. Того же самого

боялись они и от исповеди Белинского, когда он попал за границу и обнаружил

воззрения на западную культуру, близко подходившие к воззрениям Герцена, о

чем еще будем говорить. Может быть, в числе причин, побудивших Герцена

написать позднее вышеупомянутую свою статью, было и желание разъяснить

друзьям свои истинные отношения к европейскому миру и место, которое он

намерен в нем занять. Известно, что в статье противополагалось безвыходному

положению европейского общества появление народа, одно присутствие которого

в Европе тревожит умы, который известен только с мрачных сторон своих, но

который несет с собой народную культуру, качества мысли и сердца, имеющие, по-видимому, большую будущность [273]. К этой ноте, впервые раздавшейся у

Герцена в упомянутой статье, Герцен потом часто возвращался и пробовал брать

эту ноту на множество ладов, но она не у всех друзей вызвала сочувствие, а

некоторые долго находили ее напряженной и фальшивой, несмотря ни на какие