Чтение онлайн

по особенному положению Герцена в отечестве. Много усилий употребил он, чтоб разорвать эту цепь, связывающую его движения, и, вероятно, не успел бы, если бы В. А. Жуковский не принял участия в его судьбе и не помог ему

достигнуть цели [291].

Не менее любопытна и душевная история, пережитая в эту же пору женою

Герцена. И ей, как и мужу ее, страшно надоела дисциплина, которую ввел и

неуклонно поддерживал тогдашний идеализм между друзьями. Наблюдение за

собой, отметание в сторону как опасного элемента некоторых побуждений сердца

и натуры, неустанное хождение по одному ритуалу долга, обязанностей, возвышенных мыслей, — все это походило на строгий монашеский искус [292].

Как всякий искус он имел свою чарующую и обаятельную силу сначала, но

становился нестерпимым при продолжительности. Любопытно, что первым

поднявшим знамя бунта против проповеди о нравственной выдержке и об

ограничении свободы отдаваться личным физическим и умственным

поползновениям был 0гарев. Он и привил к обоим своим друзьям, Герцену и его

жене (особенно к последней), воззрение на право каждого располагать собой, не

придерживаясь никакому кодексу установленных правил, столь же условных и

стеснительных в официальной морали, как и в приватной, какую заводят иногда

дружеские кружки для своего обихода. Нет сомнения, что воззрение 0гарева

имело аристократическую подкладку, давая развитым людям с обеспеченным

состоянием возможность спокойно и сознательно пренебрегать теми

нравственными стеснениями, какие проповедываются людьми, не знавшими

отроду обаяний и наслаждений полной материальной и умственной

независимости. В основе его лежало еще и уважение к физиологическим

требованиям лица, которые всего менее признавались демократическими умами, искавшими установить общие правила и начала даже и для органических и

психических отличий человека. Оно пришло по вкусу тогдашнему Герцену, выбитому из обыденной колеи московского дружеского существования, и это

обстоятельство, вместе с сохранившейся нежностью к товарищу своего детства, объясняет то высокое мнение об 0гареве, которое не раз выражал Герцен, называя

его свободнейшим человеком и умнейшей головой в России. То достоверно, что

влияние 0гарева имело неисчислимые последствия для самого Герцена, а также и

для жены его. [293]

Вся эта работа передвижения с одной точки зрения на предметы на другую, начавшаяся с появления 0гарева в Москве, в 1846 году, шла, однако же, гораздо

медленнее у Герцена, чем у его жены. Герцен не скоро отделался от

230

первоначальной философской своей закваски. Несмотря на свое отречение от

статутов идеалистического ордена, к которому принадлежал, несмотря на

попытки секуляризовать, так сказать, свою жизнь, Герцен долго и потом сохранял

на себе печать, приемы и сословные отличия своего прежнего звания. Тип

строгого учителя и нравственного проповедника остался с ним и после того, как

он сошел, так сказать, с кафедры и поселился на публичном рынке, разделяя его

волнения, ропот и жалобы. От некоторых основных начал исповедуемой им

некогда философско-моральной доктрины он никогда уже и не отказывался.

Впоследствии он даже казался, на основании именно этого первородного греха, многим умам и характерам, позднее народившимся и уже не знавшим никаких

стеснений, полулибералом и нерешительным человеком [294]. По наружности

никакой перемены в способе пользоваться своей жизнию и молодостью с ним не

произошло с тех пор, как он стоял на европейской почве. Он и прежде, не

стесняясь началами и правилами, отдавался свободно влечению мимолетной

фантазии, всякому затронутому чувству и первому впечатлению, но тогда еще у

него сохранялось в целости сознание, что он остается тем же человеком, просветленным благодатию высшего понимания жизни, каким воспитала его

среда, что он не потерял способности судить правильно о собственных

увлечениях своих, и для сохранения их не продавал своей души и многих годов ее

научного воспитания. Так же свободно распоряжался он и теперь своею

парижскою жизнию, но с вторжением в нее политических и социальных страстей

— успокоительной фикции для совести не существовало более: все эти явления

имели свои уставы, никем не проверенные, очень требовательные, а подчас и

возмущавшие непривычное к ним ухо и чувство; вдобавок они еще выдавали себя

за догматы, без принятия которых к ним и подступать не следует. Запас старых и

никогда вполне не растраченных моральных убеждений составлял у Герцена уже

ненужный к ним придаток, потерял значение регулятора мыслей и существовал

без цели, мешая уверовать в нравственную сторону предметов окончательно и не

имея силы совсем упразднить их в глубине совести как ложные и не

подтвержденные продукты одного общественного болезненного недуга.

Положение могло выйти трагическим — и впоследствии таким и вышло.

Наоборот, разложение старых теорий и представлений отразилось полнее и

решительнее на душе бедной, восприимчивой, изящной по характеру и природе—

жене Герцена, и переработало ее окончательно. Реакция против условий

московского существования началась у нее с того мгновения, когда она

почувствовала непреодолимое отвращение к буржуазным добродетелям, которые

составляли основу всего быта, окружавшего ее, но она внесла еще страсть в свою

критику. Ей уже сделались не только скучны, но и подозрительны доблести при

домашнем очаге, семейный героизм, всегда довольный и гордый самим собой, и

вечное прославление всех тех пожертвований, трудов и добровольных лишений, которые сносились перед ее глазами на алтари разных более или менее почтенных

молохов, величаемых, по ее мнению, идеями. С пробудившейся жаждой к

расширению своего существования она возненавидела нескончаемое хождение