Чтение онлайн

невежд и мерзавцев. О цензурных обстоятельствах, надеюсь, тебе сообщил уже

Некрасов, и ты, конечно, уже знаешь, что теперь Ж. Занд не будет читаться на

русском языке...» и т. д. [323].

Не трудно было окружающим Белинского, к которым московские друзья

тоже обращались с запросами о нравственном его состоянии, разъяснить, что в

основании всех его нареканий на заграничную жизнь лежит совсем не враждебное

Европе чувство, а скорее чувство нежное к ней, раздосадованное только тем

именно, что должно сдерживать, ограничивать себя и подавлять свои порывы.

Настроение, однако же, не прошло у Белинского бесследно.

263

О мозговом раздражении русской либеральной колонии, с ее заботами об

устроении для себя наилучшего умственного комфорта, причем, конечно, не

могли быть забыты ею и эффектные подробности из современных открытий, уже

и говорить нечего. Белинский не обратил на колонию никакого внимания, как на

дело, известное ему по опыту и у себя дома [324].

Мы слышали, что позднее и уже находясь в Петербурге, Белинский принял

известие о революции 48 года в Париже почти с ужасом. Она показалась ему

неожиданностию, оскорбительной для репутации тех умов, которые занимались

изучением общественного положения Франции и не видели ее приближения.

Горько пенял он на своих парижских друзей, даже и не заикнувшихся перед ним о

возможности близкого политического переворота, который, как оказалось, и был

настоящим делом эпохи. Этот недостаток предвиденья, по мнению Белинского, превращал людей или в рабов, или в беззащитные жертвы одного внешнего

случая. Упреки были справедливы, но надо сказать, что окончательная форма

переворота была неожиданностию и для тех, кто его устроил.

Жена Герцена, по инстинкту женского сердца, поняла, между прочим,

Белинского, заехавшего в Париж, лучше и скорее всех других. Она собрала

маленькую и хорошо подобранную коллекцию «образовательных» игрушек, уже

существовавших тогда в Париже, хотя и без систематизации их, и подарила ее

дочери Белинского. Между подарками были зоологические альбомы с

великолепными рисунками животных всех поясов земли, которыми Белинский не

уставал восхищаться. Он мечтал о воспитании дочери на естествознании и точных

науках. Между прочим, он в это время нашел игрушку и для самого себя.

Фланируя по улицам, он наткнулся в одном магазине готовых платьев на

изумительно пестрый халат с огромными красными разводами по белому

фуляровому полю и влюбился в него. Халат был именно той выставочной вещью, которую магазины нарочно заказывают с целью огорошить проходящего и

остановить его перед своими зеркальными стеклами. Белинский почувствовал род

влечения к этому предмету, долго колебался и наконец купил его, серьезно

растолковывая нам, что предмет совершенно необходим ему для утренних работ в

Петербурге. Подробность заслуживает упоминовения потому, что этот

несчастный халат наделал потом много хлопот ему и мне.

По мере того как приближалось время к отъезду Белинского в Россию, о

чем он уже стал мечтать чуть ли не со дня своего появления в Париже, возникал

вопрос о способах удобнейшего отправления его на родину, так как предоставить

Белинского самому себе в этом деле не было возможности по малой его

опытности и неспособности беседовать на иностранных диалектах. Решение

вопроса было уже принято, когда представилась возможность дать Белинскому

благонадежного сопутника и вместе оказать услугу честному старику,

занимавшему важную в Париже должность portier — привратнику в нашем доме.

Старика, очень строгого к простым жильцам, которые поздно возвращались

домой, и привязавшегося к русским своим пансионерам как-то страстно и

безотчетно, звали Фредерик. Он был родом немец из Саксонии, свершил поход 12

года в Россию с армией Наполеона, попал в ординарцы к губернатору Москвы

маршалу Даву, что и помогло ему возвратиться целым и невредимым в Париж, 264

где он и поселился. Он охотно, особенно под хмельком, рассказывал об ужасах, какие он видел на пути в Россию и из России и в Москве. Вместе с тем он сгорал

желанием побывать на родине (где-то около Лейпцига), которой не видал уже

более 35 лет, и когда я предложил ему, под условием сперва довезти моего

приятеля до Берлина, посетить на наш счет свой фатерланд и затем возвратиться

назад к месту, которое покамест будет блюсти его супруга (толстая и

величественная баба), старик как-то присел, положил обе руки между колен и, легко подпрыгивая, мог только несколько раз промычать: «Oui, monsieur! Ah, monsieur!..» Для Белинского нашелся надежный проводник, говоривший по-

немецки и по-французски и готовый беречь его особу и особенно его кошелек, как

честь знамени или пароль, полученный от своего шефа.

В Париж пришел также и ответ Гоголя на письмо Белинского из

Зальцбрунна. Грустно замечал в нем Гоголь, что опять повторилась старая

русская история, по которой одно неосновательное убеждение или слепое

увлечение непременно вызывает с противной стороны другое, еще более

рискованное и преувеличенное, посылал своему критику желание душевного

спокойствия и восстановления сил и разбавлял все это мыслями о серьезности

века, занимающегося идеей полнейшего построения жизни, какого еще и не было

прежде. Что он подразумевал под этим построением, письмо не высказывало и

вообще не отличалось ясностью изложения. Белинский не питал злобы и

ненависти лично к автору «Переписки», прочел с участием его письмо и заметил

только: «Какая запутанная речь; да, он должен быть очень несчастлив в эту

минуту».

День отъезда из Парижа, после предварительного совещания с друзьями, был назначен окончательно [325]. Накануне его, вечером, Белинский посидел еще