Чтение онлайн

спасовцев, как называл жителей деревни, но и любимцем читающей России

вообще и русских женщин в особенности. Произошло это вскоре после кончины

Варвары Петровны Тургеневой и после известного его ареста в 1852 году, сообщившего большую популярность его имени. Круг его знакомства еще не

раздвигался до тех огромных размеров, как впоследствии, и литературная

деятельность еще не имела за себя голоса всей Европы. На виду стояли «Записки

охотника», а за ними теплились малыми, мелькающими огоньками повести, где

уже сказывались первые проблески воззрений Тургенева на русскую женщину как

274

на представительницу нравственной силы в обществе. Гораздо позднее заметили, что между этими повестями есть маленькие шедевры, вроде «Дневника лишнего

человека». Современникам его трудно было усмотреть также, что он в течение

десяти лет занимался обработкой одного и того же типа — благородного, но

неумелого человека, начиная с 1846 года, когда написаны были «Три портрета», и

вплоть до «Рудина», появившегося в 1856 году, где самый образ такого человека

нашел полное свое воплощение [341]. С Рудиным кончается и молодость Ивана

Сергеевича — ему было уже 38 лет. Никому и в голову не приходило тогда

заниматься разбором теории, весьма важной в биографическом отношении и в

силу которой русская жизнь распадалась на два элемента — мужественную, очаровательную по любви и простоте женщину и очень развитого, но запутанного

и слабого по природе своей мужчину. В авторе этой теории всего более

интересовало мастерство кисти, приемы творчества, верные картины жизни, а

разоблачающий внутренний смысл его творений закрывался для многих яркой

мозаикой внешних его похождений между людьми.

Тогда было в моде некоторого рода предательство, состоявшее в том, что за

глаза выставлялись карикатурные изображения привычек людей и способов их

выражаться, что возбуждало смех и доставляло успех рассказу. Тургенев был

большой мастер на такого рода представления. Никто не сердился на это

злоупотребление, никто не думал о прекращении связей вследствие дошедших

слухов о совершенной над ним диффамации — напротив, все старались платить

тою же монетой авторам карикатур, что и объясняет большое количество

анекдотов, остающихся от этой эпохи. Надо прибавить, что ко всем своим

качествам изобретательности, наблюдательности и вдумчивости в явления

Тургенев присоединял еще в значительной доле едкое остроумие и

эпиграмматическую способность. Он давал им ход с той же неразборчивостью и с

тем же обилием мотивов, как и всему, что выходило от него. Он составлял весьма

забавные эпиграммы на выдающихся людей своего времени, не стесняясь их

репутацией и серьезностью задач, которые они преследовали и которым сам

сочувствовал [342]. Не удерживали его и дружеские отношения. Все это, конечно, не способствовало к уменьшению неблагосклонного говора, раздававшегося

вокруг его имени, но слух о меткости его эпиграмматических заметок, имевших

пошиб народных поговорок, был так распространен, что В. П. Боткин вздумал

однажды записывать его речи и привел свой план в исполнение. Затерянная

книжка эта где-нибудь должна существовать, но она утратила свой интерес после

того, как сам Тургенев прекратил свою юмористическую деятельность и оставил в

сыром виде старые попытки и проявления ее.

Весьма ошибся бы тот, кто на основании здесь сказанного пришел бы к

заключению, что Тургенев обманывал свою публику и, пока она приглядывалась

к нему, отдавал пороки ее и недостатки на общее посмеяние. Такое коварство не

вязалось с добротой сердца, отражавшейся на всем, что он делал, и с его

недоверием к себе, с весьма невысоким мнением о своих качествах и

способностях. Он нуждался в помощи и благорасположении, а не в вызове и

посрамлении кого-либо. Только с течением времени и возрастанием успеха

приобретает он более правдивый, твердый, уверенный взгляд на самого себя.

275

Вначале он брался за все с намерением ото всего отступиться, смотря по

обстоятельствам. Если он силился походить на Манфреда или Дон-Жуана, то, конечно, это был застенчивый Манфред или стыдливый Дон-Жуан, готовый

всегда убежать от затеянного им дела. Его сравнивали с Ювеналом в некоторых

случаях его жизни, особенно за памфлетическую сторону таланта, как в «Дыме», например; но если присмотреться ближе, то легко можно распознать, что он не

питал никакого отвращения к жертвам своих сатир, а биографические сведения

показывают, что ядовитое жало свое он обращал прежде всего на самого себя.

Довольно упомянуть о той жажде осуждения, критики своих произведений, которой он страдал всю свою молодость и которая обратилась у него почти в

болезнь. Он радовался всякому разбору своих произведений, выслушивал его с

покорностью школьника, обнаруживая и готовность исправления. Одного

замечания о неуместности сравнения Хоря и Калиныча с Гете и Шиллером, допущенного им, достаточно было, чтобы сравнение осталось только на

страницах «Современника» 1847, где впервые явилось, и не перешло в следующие

издания. Вообще говоря, нельзя было никогда угадать, куда увлечет его голова, работающая в различных направлениях, но можно было указать, зная его прямое

сердце, место, где он остановится. Было что-то женственное в этом сочетании

решимости и осторожности, смелости и расчета, одновременной готовности на

почин и на раскаяние, сообщавшее прелесть его меняющемуся существованию.

Никто не замечал меланхолического оттенка в жизни Тургенева, а между

тем он был несчастным человеком в собственных глазах: ему недоставало

женской любви и привязанности, которых он искал с ранних пор. Недаром

повторял он замечание, что общество мужчин, без присутствия доброй и умной