Чтение онлайн

в своей комнате, на котором писал много и долго к жене, во-первых, и и семье

Герцена, где М. Ф. Корш и хозяйка окружали его попечениями и успевали

разглаживать морщины, наведенные усталостью от зрелища мятущихся людей, целей и намерений которых угадать нельзя.

Впечатление, произведенное на него Парижем, было вообще, так сказать, удивленно-грустное. «Все в нем,—говорил Белинский, —должно принимать

громадные размеры: алчность, разврат и легкомыслие, так же точно как и

разработка идей и знаний, и благородные порывы, и стремления, да разобраться в

этом омуте и узнать, чего в нем больше,—дело очень трудное». Он не раз

спрашивал у друзей, в самом ли деле необходимы для цивилизации такие

громадные, умопомрачающие центры населения, как Париж, Лондон, и др.

Конечно, окружающие Белинского поспешили открыть ему те источники,

которыми питается движение Парижа, так много удивившее его,—именно музеи, лекции, сходки и проч. Белинский следовал покорно за своими вожатаями, но, видимо, смотрел на это как на исполнение долга, как на нечто схожее с

праздничными визитами по начальству. Не трудно было подметить его

благодарный взгляд всякий раз, когда его освобождали от этого своего рода

спешного наглядного обучения и заменяли его сокращенным изложением того

или другого любопытного явления в литературе, науке или жизни. Всего более

интересовался он вопросом, какого результата в будущем следует ожидать от всех

этих начинаний, к каким положительным выводам можно прийти относительно

дальнейшего развития цивилизации уже и теперь, на основании существующих

данных,— словом, как велика сумма общечеловеческих надежд, носимых в себе

всей этой видимой культурой? Ответов получено было много и большею частью

самых благоприятных для грядущих поколений, за исключением только мнения

Герцена по этому предмету, которое особенной веры в силу современных людей и

их способности к прогрессу не обнаруживало. Белинский оставался, таким

образом, между двумя противоположными суждениями о предмете, который его

занимал. Не считая самого себя достаточно подготовленным для разрешения

вопроса собственной мыслью, он покинул Париж с неясным представлением дела, которое делал город. Да и кто мог тогда ясно видеть, что готовится в нем, или

предсказать, что несет ему ближайший наступающий день истории?

Вообще насколько становился Белинский снисходительнее к русскому

миру, настолько строже и взыскательнее относился к заграничному. С ним

случилось то, что потом не раз повторялось со многими из наших самых рьяных

западников, когда они делались туристами: они чувствовали себя как бы

обманутыми Европой, смотрел и на нее с упреком, как будто она не сдержала тех

обещаний, какие надавала им втихомолку. Это обычное явление объясняется

довольно просто. Сухая, деловая, часто ограниченная и невежественная и всегда

мелочная плутоватая толпа новых людей первая встречала за границей

путешественников и, случалось, довольно долго держала их в среде своей, прежде

чем они переходили к явлениям и порядкам высшего строя жизни. Но тогда они

262

уже расположены были требовать у последних отчета за всю виденную прежде

пошлость и возлагать на эти явления ответственность за все то безобразное и

ничтожное, которое не было уничтожено их влиянием. Белинский не избег общей

участи путешественников. Под впечатлением скучного процесса своего лечения и

особенно под впечатлением зрелища громадной людской массы, не имеющей и

предчувствия тех идей и начал, которые возвещались миру от ее имени, Белинский давал мрачный отчет о заграничном своем житье-бытье друзьям в

Москве — и напугал их. Им показалось, что он может вернуться домой скептиком

по отношению к европейской культуре вообще и в дальнейшей своей

деятельности, даже нехотя и против своей воли, способствовать при таком

настроении распространению надменных взглядов на западную цивилизацию, уже существующих в русском обществе. Опасения свои они сообщили и самому

Белинскому. Один из них —В. П. Боткин— писал:

«Москва. 19 июля 1847. Сегодня получил твое письмо из Дрездена, милый

мой Виссарион... Понимаю твое отвращение от Германии, Белинский,—очень

понимаю, хоть и не разделяю его. Я не могу жить в Германии, потому что

немецкая общественность не соответствует ни моим убеждениям, ни моим

симпатиям, потому что нравы ее грубы, что в ней мало такта действительности и

реальности и так далее, но я не изрекаю ей такого приговора, как ты, и

относительно дурных и хороших сторон народов придерживаюсь несколько

эклектизма. Понимаю твою скуку; я и здоровый захворал бы от скуки, проведя

полтора месяца в Германии, а ты еще провел их в Силезии, в Сальцбрунне!

Париж, я надеюсь, постоит за себя. Но зачем тебе видеть там одних только

конституционных подлецов? Там есть много такого, что посущественнее и

поинтереснее их. Политические очки не всегда показывают вещи в настоящем

свете, особенно если эти очки сделаны из принятых заочно доктрин. Часто и

доморощенные доктрины заставляют городить вздор (что доказывает книга Луи

Блана; с твоим умным мнением о нем совершенно согласен), а беда, если наш

брат приезжает в страну с заранее вычитанною доктриною... Получа твое письмо, я тотчас побежал поделиться им с Коршем и сегодня пошлю его к Грановскому...

Ты получил письмо от Гоголя? По рассказам, это письмо показывает, что Гоголь

потерял наконец смысл к самым простым вещам и делам... Сейчас получаю твое

ко мне письмо обратно от Грановского; он недоволен им и боится, чтобы ты с

твоей теперешней точки зрения на Германию и Францию не стал бы писать о них, воротясь в Россию. В самом деле, это было бы большим торжеством для наших