Чтение онлайн

279

его... Менее известно, что Тургенев был душой всего плана, устроителем его, за

исключением, разумеется, личных особенностей, введенных в него будущими

издателями, с которыми делил покамест все перипетии предприятия. Некрасов

совещался с ним каждодневно; журнал наполнился его трудами. В одном углу

журнала блистал рассказ «Хорь и Калиныч», как путеводная звезда, восходящая

на горизонте; в «Критике» явился его пространный разбор драмы Кукольника, и

наконец множество его заметок разбросано было в последнем отделе журнала. В

одной из них находилась латинская цитата; не доверяя лингвистическим

познаниям своего друга, Некрасов испортил ее нарочно в корректуре, чтоб иметь

возможность, при случае, свалить вину на типографию, и признался в своей

хитрости автору. Дождавшись первой книжки «Современника» на 1847 год, Тургенев выехал за границу.

Удивительный был этот 1846 год [350]. По странной случайности к нему

относится единовременное появление замечательных памятников русской

литературы. Тогда были кончены и опубликованы: «Обыкновенная история» И.

А. Гончарова, «Бедные люди» Ф. М. Достоевского, «Антон Горемыка» Д. В.

Григоровича—произведения, открывавшие новые дороги талантам и

возвещавшие цветение литературы в скором будущем, не оправданное, однако

же, событиями и обстоятельствами, вскоре за тем наступившими...

Я уже с год жил в Париже, когда Иван Сергеевич прибыл в Зальцбрунн с

больным Белинским. Я поспешил присоединиться к ним, и мы встретились в этом

только что возникавшем тогда месте лечения грудных страданий, как это видно из

моей статьи «Замечательное десятилетие», к которой и отсылаем читателя за

подробностями. Тургенев писал тогда «Бурмистра» и прилежно учился по-

испански. Известно, что он покинул нас с Белинским тайком, выехав из

Зальцбрунна под каким-то благовидным предлогом на короткое время, оставив в

нем часть белья и платья и уже не возвращаясь более назад. Когда по осени того

же года я спрашивал его в Париже о причинах бесполезной хитрости,

употребленной им в Зальцбрунне, он только пожал плечами, как бы говоря: «Да и

сам не знаю». Дела его были в плохом состоянии: он не мог жить в Париже, поселился в пустом замке, предоставленном ему Жорж Зандом где-то на юге, и

наезжал по временам в Париж, обегал своих знакомых и скрывался опять. Перед

революцией 1848 года он, однако же, переехал совсем в Париж, занял очень

красивую комнату в угловом доме Rue de la Paix и Итальянского бульвара, теперь

уже снесенном, и переходил в том же доме то выше, то ниже, смотр я по

благоприятным или неблагоприятным известиям из России. Февральские и

июньские дни 1848 года застали его еще в Париже, и при этом нельзя не сказать о

замечательной его способности подмечать характерные общественные явления, мелькавшие у него перед глазами, и делать из них картины, выдающие дух и

физиономию данного момента с поразительной верностью. Таковы небольшие

рассказы его из французской революции, как «Наши послали» и проч., хотя, собственно, сам он не принимал никакого участия в социальном движении

знаменитого 1848 года и только говорил о нем [351].

В октябре я уехал в Россию, оставив Тургенева в Париже, и только через два

года снова встретил его на родине. Извещенный о тяжкой болезни своей матери—

280

1850 год— он явился принять ее последний вздох и помириться с нею перед

смертию, но уже не застал ее на свете. По какой-то чужой оплошности он не мог

даже поспеть и на похороны ее в Донском монастыре, прибыв в Москву, где она

скончалась, в самый день совершения обряда [352]. Всеми подробностями

церемонии распоряжался покойный брат его Н. С. Тургенев.

Шесть лет за тем прожил наш поэт безвыездно в России. В эти последние

шесть лет его молодости произошло многое и в нем самом и в обстановке его. Мы

уже говорили в упомянутой выше статье «Замечательное десятилетие» о

внезапном аресте, постигшем его за статью о Гоголе. Замечательно, что сам он

отзывался всю жизнь о событии без малейшего признака злобы, без чувства

оскорбленной личности, почти равнодушно. Да и были причины на то. Несмотря

на суровое начало, арест в дальнейшем своем течении принес ему немало добра, обнаружив общие симпатии к его лицу, дав возможность создать одну крупную

вещь — рассказ «Муму» — и, главное, открыв ему, что он и продиктован был без

раздражения и ненависти как простая полицейская мера для обуздания и

принижения писателей, не раз употреблявшаяся и прежде относительно

журналистов и цензоров. Гораздо хуже ареста была последовавшая за ним

административная высылка в деревню, без права выезда из нее — во-первых, потому, что она могла продолжаться неопределенное количество лет, а во-вторых, потому, что Тургенев лишался возможности, имея к тому все нужные средства, располагать собою. Стеснение это раздражало его более всего. Мы видели

подложный паспорт на имя какого-то мещанина, приобретенный им где-то, и с

которым он явился однажды в Москву, к изумлению и ужасу своих приятелей. Не

желая, однако ж, рисковать всякий раз дальнейшей своей судьбой, он жаловался в

Петербург и получил оттуда совет составить письмо с просьбой об освобождении

(прилагался даже и образчик такого официально-просительного письма, с

признанием своей вины). Тургенев последовал этому совету и был возвращен в

следующем, 1853 году. Впоследствии, при заключении парижского мира, старый

князь Орлов, бывший начальник III отделения в оное время и семейству которого

Тургенев имел случай оказать услугу, дружески знакомясь с ним и целуя его в

лоб, примолвил: «Кажется, вы не имеете причин сердиться на меня».

Действительно, никто не сердился, начиная с потерпевшего, на событие. Разве

можно сердиться на установившиеся нравы и обычаи, против которых не

слышится и протеста общественной совести?

Накануне постигшей его катастрофы Тургенев сделал еще одно доброе