Чтение онлайн

Феликс застонал и повернулся лицом к отвратительным обоям с назойливыми, грубо нарисованными каретами. Тяжело вздохнув, он попытался словно с разбега провалиться в сон, как если бы прыгал с высокого утеса… Ничего не вышло, потому что теперь другие мысли, более приземленные, зароились в голове, как блохи, оккупировавшие его матрас, несмотря на порошок Китинга. На сей раз его изводили служебные неприятности, грянувшие, как только он попытался выписать новый флаг для флагштока, кое-как закрепленного на балконе второго этажа. Во время традиционных гуляний на Троицу, которые завершались великолепным галопом камаргских gardiens, [73] какой-то кретин разрядил в воздух ружье — ип feu dejoie [74] и в священном английском флаге образовалось несколько дырок, так что теперь он напоминал реликвию с поля битвы в Фонтенуа. [75] Феликсу больно было видеть флаг милого отечества в столь плачевном состоянии, и, составив подробный рапорт о происшедшем, он попросил у Лондона новый. Но не тут-то было! Вокруг имперского символа завертелась бурная и весьма желчная переписка; Ведомство настаивало на том, чтобы виновный был найден и отдан под суд за содеянное, и чтобы суд обязал этого злодея заменить флаг; а коль скоро этого не случится, писали из «Рабочего отдела» (Департамент обслуживания посольств), на флаг должен раскошелиться сам Феликс. Это предложение ввергло Феликса в дикую ярость. Туда-сюда летали полные яда депеши на дипломатических бланках. Лондон стоял на своем. Надо найти виновного. Феликс мрачно улыбался, вспоминая опоясанный ремешком шлема подбородок всадника, и букеты искр, которые высекал копытом рысак этого шутника из булыжной мостовой. А ведь шутник чуть-чуть не попал в Феликса, со своего балкона наблюдавшего за процессией. Чуть правее, всего на фут, и появилась бы вакансия, требуется консул… Представители Короны с удовольствием дали бы объявление в «Тайме». Феликс и сейчас, будто наяву, ощущал ветерок, поднятый пролетевшей мимо пулей, и едкий запах кордита [76] от боевого снаряда, явно изготовленного в домашних условиях. А как же флаг?

Да, флаг! Может быть, все же самому позаботиться о «деликатной штопке»? Ну не совсем самому, конечно. В городе недавно открылась новая мастерская, где, среди прочих, предлагали и такую услугу. Однако нелепое чувство стыда удерживало Феликса. Не унизительно ли? Консул Ее Величества в заношенном костюмчике мечется по городу с дырявым флагом, ищет, где бы его залатать. Унизительно. Однако, если все оставить как есть, назло начальству, существует опасность, что какой-нибудь консульский шпик из Марселя донесет на него. Феликс вздохнул и повернулся с боку на бок, словно хотел отвернуться от этих бесплодных терзаний. Да, ловко тогда Гален занял отцовское место, всё взял на себя, оплату школы, налог на наследство, ренту за дом, и так далее. Собственно, он и в самом деле стал ему отцом, да еще таким образцовым. Распоряжения он отдавал коротко и ясно; и подчинялись ему беспрекословно, будто он был самим Господом Богом. Потрясенному и испуганному ребенку ничего не оставалось, как слушаться дядю. Гален, на самом деле, требовал благоговейного поклонения, но Феликс был способен лишь на молчаливое повиновение маленькому человечку с множеством золотых коронок, которые ярко сверкали при свете огня в камине, когда он расписывал великолепные перспективы, кои сулит служба в Департаменте иностранных дел.

И вот Феликс тут. Прислушивается к разбойничьему свисту мистраля, набросившегося на город: он колотит в скрипучие ставни, он трясет ненадежный флагшток, играя на нем, точно на варгане. Консульский знак внизу тоже пострадал от пуль, но повреждения были не особенно большими. Первое, что приходило в голову — какой-то голодный британец пытался в отчаянии отхватить от него кусок, добиваясь защиты. «Помните, мистер Чатто, — напутствовал его министр иностранных дел, вручая соответствующие документы, — служение Британии и Короне требует самоотверженности и полной самоотдачи. Я знаю, вас ждет много испытаний; и вам придется собрать все свои душевные силы, чтобы достойно их преодолеть. Искренне желаю вам удачи». Будь он в менее мрачном настроении, наверное, сейчас бы хрипло усмехнулся, вспомнив это напутствие. Но, хотя плечи его действительно инстинктивно дернулись, будто от смеха, лицо оставалось бледным и отрешенным, как бывает при обострении гайморита, когда аспирином делу не поможешь. Из сада доносился запах пыли… пыли и мимозы. Между порывами ветра воздух тотчас наполнялся обычными шумами, в том числе и колокольным звоном в храме Святого Агриколы. К этому времени зрители уже наверняка покинули театр и заполнили площадь, и, несмотря на сильный ветер, сейчас ненадолго оживут кафе; слишком холодно для иных развлечений, остается только юркнуть в бар и выпить горячего «к grog». В сущности, еще не так уж и поздно. Подобно всем несчастным, склонным к мигреням из-за хронического гайморита, Феликс привык к бодрствованью, к черным ночам, разматывающимся перед ним лентой одиночества.

Настоящая Голгофа начиналась далеко за полночь, когда он вставал, заваривал в кружке вербену и медленно одевался, подолгу разглядывая себя в зеркале ванной комнаты или смущенно наблюдая за своими манипуляциями у зеркала в шкафу. Вот он натянул одежду, потом следовало долгое завязывание старого студенческого галстука, затем наступал черед поношенного студенческого блейзера с эмблемой на кармашке. Кто этот смутно знакомый призрак? Он чувствовал себя некой бестелесной субстанцией, когда вглядывался в свое испуганное, словно бы чужое, лицо. Он надевал черную фетровую шляпу, прятал в нагрудный карман бумажник, после чего шел в гостиную и какое-то время изучал репродукцию, висевшую над камином: пасторальный пейзаж с козами и кипарисами. Вглядываясь в картину, Феликс продолжал прислушиваться к порывам ветра, радуясь, что они становятся слабее. Возможно, минут через двадцать, мистраль опять угомонится. Феликс еще немного подождал, прежде чем отправиться на часто — слишком часто — совершаемую ночную прогулку по унылому городу, который он постепенно стал считать самым печальным городом на свете. Его высокие холмы, особая история, его древние памятники — все это опостылело консулу, он умирал от тоски и скуки; мысленно он издавал неистовые крики — один, второй, третий… хотя, разумеется, губы его оставались сомкнутыми, а лицо невозмутимым, как положено консулу и Слуге Короны.

Расчет оказался верным: ветер продолжал слабеть; откуда-то донесся бой курантов, а с реки — долгий стон баржи, похожий на мычание призрачной коровы. Лизнув палец, Феликс провел им по каминной полке. Горбатенькая горничная, которая каждое утро в течение часа прибирала в комнатах, тщетно боролась с пылью, проникавшей через неплотно закрывавшиеся ставни. Что касается пропитания, то Феликс сам стряпал что-нибудь незатейливое или, перейдя площадь, заходил в маленькое скромное кафе «У Жюля», где можно было купить бутерброды или поесть горячей рыбы с непременным красным перцем. Открыв дверь кабинета, Феликс постоял немного, глядя на своего единственного, и то лишь воображаемого гостя: на себя, пишущего отчет о флаге. Ну и мебель, поистине восхитительное уродство! Феликс прихлебывал вербеновый чай и размышлял обо всей этой мерзости запустения, водя носком замшевого ботинка по грязной плитке. В стене мыши прогрызли дыру, которую он заткнул плотным шариком из особо дурацкой депеши от лондонского начальства. Этот хулиганский поступок немного его тогда успокоил и приструнил мышь — хотя одному богу известно, чем собиралось поживиться бедное создание в его доме. Книги? Феликсу разрешалось пользоваться консульской библиотекой. Было у него и немного своих книг в чемодане под кроватью, главным образом, стихи. Он взглянул на полупустой шкаф со справочниками: в общем-то их было вполне достаточно, чтобы «оставаться на уровне». Каталог сотрудников министерства с несколькими приложениями. Сведения о давно забытых лондонских коллегах действовали на Феликса умиротворяюще. Когда же ему хотелось позлорадствовать, он вытаскивал какую-нибудь жуткую скукотищу вроде «Патера» и читал (двигая губами) скромный параграф с перечислением всех своих прежних должностей, погружаясь в постепенное диминуэндо [77] в направлении фатального назначения. Консульский агент в Адене. Феликс с трудом удержался от громкого «ура», до того он терпеть не мог «Патера», пока был вынужден «ходить в присутствие» в Лондоне. Вот и Сопвит тоже — еще одна победа здравого смысла. Феликса отправили служить в Рангун. В сравнении с ним Авиньон не худшее место. Но он не может даже съездить в Париж или Ниццу, нет денег, Гален ведь ни за что не даст ему свой большой медлительный «Гиспано», с пучеглазым черным шофером, а ведь это авто исколесило все побережье, вздымая белую пыль в молодых оливковых рощах… Так-так, чем еще могла бы поживиться тут уважающая себя мышь? «Консульскими обязанностями» в шести томах? А вот консульские штампы и выцветшие валики для нанесения краски, которые могли бы еще исправно работать, если нанести на них чернила. «Основы международного права» Вагнера — многостраничная и малопонятная компиляция. «Поведение британского подданного за рубежом» — руководство для резидентов. «Словарь трудностей английского языка» Скита. «Консульский реестр». «Малый Оксфордский словарь». И все это для того, чтобы он грамотно писал отчеты и депеши. Еще несколько учебников грамматики и детективов. Вообще все было довольно убогим, и любой, заглянувший сюда (говорил он себе), сразу понял бы, что Чатто очень беден, а лорду Галену либо нет до него дела, либо он специально держит племянника в нищете. Заместителю консула в подобных отдаленных местах платили буквально гроши, и, естественно, они не получали консульские frois, то есть деньги на дополнительные расходы, которые можно было бы промотать на развлечения. Более того, у Феликса вообще не было иных источников дохода, и он постоянно ломал голову над тем, как уложиться в смехотворное жалованье. Даже когда кто-то приглашал его, Феликс отказывался прийти — из боязни, что не сумеет ответить должным образом. Нищета придает человеку невероятно затравленный вид; и хуже всего нищета при баснословно богатых родственниках, которые не могут не «опекать», даже если постараются. В провинции при столь скудном бюджете все становилось кошмарной проблемой: визит к врачу, операция, зубные коронки, разбившиеся очки, зимнее пальто. Эти мысли не давали Феликсу покоя, лишали уверенности в себе, отравляли ядом выпадавшие изредка скудные радости.

Ночь за ночью он ворочался на шершавой простыне, изнемогая от бессонницы и неотвязных мыслей. Он прокручивал в уме свою жизнь, и она разматывалась, будто лента непрерывных горестей, в обратном направлении, от настоящего к смерти отца и к грустным школьным дням. (В его характеристиках всегда писали: «Мог бы достичь большего, если бы поменьше мечтал».) Единственным утешением Феликса стали книги, а потом он начал изображать горячий интерес к католицизму, потому что так ему удалось завести друзей, и было чем убить время. Он чувствовал, что если не найдет себе полноценного занятия, невыносимое бремя скуки и тоски доведет его до сумасшествия, он заболеет, как тогда это называли, «мозговой горячкой». Всякий раз, подумав об этом, он неслышно шептал: «О Господи, только не это». Боже упаси, надо с кем-нибудь разговаривать! Когда Феликс получил сообщение Блэнфорда — о том, что тот летом будет жить неподалеку от Авиньона, к глазам его подступили слезы, он не смог сдержать короткого рыдания. Словно камень упал с души.

Все эти долгие одинокие ночи Феликс ощущал себя почти так же, как сам город — все в прошлом и ничего в настоящем. Интересно, известно ли Галену о гостях, знаком ли Блэнфорд со стариком? Узнать негде! Галену никогда даже в голову не приходило сообщать о своих частых отъездах и приездах, но он точно несколько месяцев в году обязательно проводил в полуразрушенном шато, который, как предполагал Феликс, не восстанавливал исключительно из скупости. Он объездил всю Европу, следуя вдоль ниточек паутины, которую сплел благодаря богатству, играя в банковские и политические игры. И повсюду его сопровождал негр Макс, слуга и шофер, который при определенном освещении был не просто коричневым, а темно-фиолетовым, а также немой (буквально) секретарь. Гален сам выбрал его, со смехом откомментировав, что тот умеет отдавать приказания и добиваться их исполнения. Секретарю не требовалось слов, достаточно было кивка.

И еще, куда бы Гален ни ехал, туда же отправлялся Вомбат, восседая на мягкой бархатной зеленой подушке с монограммой в виде короны. Его родословная давала ему такое право, ибо Вомбат воистину был императором теперешнего странного, довольно унылого дядиного дома, дома, оставшегося без присмотра матери Феликса. Макс обожал хозяйского кота, носил его очень почтительно, словно камергер — королевский ночной горшок. А полуослепший, к тому же страдавший астмой Вомбат нрава был дикого: если протянуть к нему руку или сказать «кис-кис», он, сразу же ощерившись, шипел или угрожающе горбил спину. Гален выпивал иногда вечером пару бокалов вина, и это настраивало его на сентиментальный лад — тогда он сообщал Максу, что, мол, кот — его единственный друг, ведь все остальные любят не его, а его деньги. Только Вомбат любит его по-настоящему. Но стоило ему протянуть к зверю руку, как у того раздувалась шея и выгибалась спина, словно у кобры, с шипением раскрывающей свой капюшон: дескать, не приставай, старый!

Увы, о Феликсе Гален почти не вспоминал, хотя на каждое Рождество присылал ему дешевенькую открытку с изображением падуба и малиновки. Подпись всегда была его собственной, но адрес на конверте написан корявым почерком секретаря. Итак, летом — пыль, ветер, шум, порошок от блох и ритуальные шествия грязнуль-монахинь и священников; зимой — гололед и стужа, и обмелевшая река, воды втрое меньше, чем летом. Le cafard, [78] одним словом, лютая тоска, хуже не бывает. У него не было сомнений, что когда-нибудь из-за ночных шатаний его случай назовут «прогулочной» паранойей.

Открытку Блэнфорда он положил на стол, как драгоценный талисман; наклонился пониже, еще раз прочитал, сделал несколько глубоких вздохов, чтобы справиться с волнением. Потом он запер маленький стенной сейф, где лежали длинные блоки марок и шесть незаполненных паспортов, и вышел в сад, с мягким щелчком захлопнув дверь. До чего же он ее ненавидел, и этот вечно заедающий замок! Дверь была стеклянной, состояла из четырех квадратных витражей с очень волнующими сюжетами; когда на них падали солнечные лучи, начиналась настоящая вакханалия цветов. И если кто-то в эти часы шел по холлу, лицо его делалось то ярко-желтым, то кроваво-красным, то синим, то зеленым, то мертвенно-бледным. Такие сугубо театральные световые эффекты обычно здорово пугали несчастных посетителей.

Феликс поднял воротник пальто, повесил на руку трость, надел перчатки и начал свой неспешный мученический ночной променад.

Луна клонилась к западу, в сторону зубчатых крепостных стен; едва завернув за угол скотобойни, где всю ночь звенела проточная вода, словно это был общественный писсуар, он увидел знакомого маленького фонарщика, вышагивавшего прямо перед ним со своим, похожим на пастушеский, посохом, которым гасил уличные светильники — город мог позволить себе удобные и чистые электрические лампочки всего лишь на нескольких улицах. С эгоистическим сожалением Феликс подумал, что ему будет очень грустно, когда все улицы засияют электричеством, ведь маленькие фонарщики не только помогали сориентироваться во времени (огни гасили ровно в два часа), но скрашивали своим присутствием его унылые прогулки — хоть какое-то общество… Феликс огибал дымчато-серые стены с зубчатыми крышами. К этому времени даже цыгане уходили в свои шатры, а они были самыми неугомонными гуляками, успел заметить Феликс; а он все шел и шел за маленьким фонарщиком, который шагал почти беззвучно и останавливался лишь затем, чтобы погасить огонь в очередном фонаре. Казалось, он срывает головки пылающих цветов, одну за другой; и сразу наступала фиолетовая ночь, полная теней и четко очерченных силуэтов. На улице Сен-Шарль Феликс мысленно пожелал спокойной ночи своему знакомому и резко свернул вправо — в сторону ворот Сен-Шарль, которые в этом месте протаранили массивную глухую городскую стену. Здесь была, скажем так, авансцена бастиона — пыльный terrain vague, [79] кое-где утыканный высокими платанами с едва проклюнувшимися зелеными листочками. Пустырь был почти не освещенный, отличное местечко для темных делишек, можно без хлопот перерезать горло прохожему, устроить драку или прилечь в обнимку со шлюхой. Цыганам оно тотчас приглянулось, и они разбили тут свой лагерь, несмотря на блюстителей порядка, которые время от времени приказывали им убираться. Но цыгане плевать хотели на приказы. Сейчас костры уже догорали, так как все разбрелись по своим повозкам, за занавесками слабо мерцали ночные огни. Кое-какие огоньки можно было разглядеть в шатрах и самодельных укрытиях, там эти люди лежали вповалку, тесно прижавшись друг к другу, как новорожденные котята, чтобы проще было согреться. Феликс и завидовал им, и боялся их, и как только дробь его шагов утихла (когда он вышел за ворота), рука инстинктивно потянулась в карман за электрическим фонариком, хотя до сих пор Феликс пользовался им только при крайней необходимости.