Чтение онлайн

— И что же представлял собой старый мир?

Нетерпеливо смахнув упавший на глаза локон, она ответила:

— Старый мир умер в тысяча восемьсот тридцать втором году, вместе с Гете; тогда главенствовали гуманизм, либерализм и вера. Гете был символом этого мира, а эпитафию произнес Наполеон после встречи с Гете; это была непроизвольная дань восхищения всему тому, что разрушала Французская Революция. «Voil`a un homme», [101] — произнес Бони, [102] дитя Директории [103] и предвестник ленинизированной еврейской культуры сегодняшнего дня. После смерти Гете возник новый мир, который под эгидой иудео-христианского материализма превратился в огромный трудовой лагерь, вот так. Везде — в искусстве, политике, экономике — евреи выскочили вперед, и они задают тон. И лишь Германия хочет заменить этот этнос на другой, на арийцев, которые обеспечат новый расцвет вечных ценностей, как это происходило во времена Гете, он ведь был последним гением возрожденческого масштаба, гением-универсалом. Почему бы не вернуться к этому?

Блэнфорд не представлял, как такое возможно, однако ее трогательный энтузиазм был настолько горячим, а ее поцелуи настолько обезоруживающими, что он сам не заметил, как закивал в ответ. Новый мир Ливии. Это звучало как «сад Гесперид», полный золотых яблок. Собственно, любая модель нового мира, в котором присутствовала бы Ливия, немедленно была бы пылко им одобрена. Он сказал:

— Ливия, милая, я люблю тебя. Расскажи обо всем этом поподробнее, по-моему, всем нам как раз и надо избавиться от воинствующей тупости.

И Ливия продолжила рассказ об этой потрясающей интеллектуальной авантюре. Ее наивность, вера в идеальное устройство нового мира, разрывали ему сердце. Но стоило упомянуть Констанс, как она вскричала:

— Не выношу ее упрямства, носится со своими еврейскими маклерами от психоанализа, сколько можно… венский раввинат. Все это мертво, давно мертво. Бесплодный конструктивизм, из которого торчат уши логического позитивизма! — Блэнфорду пришлось туго, потому что он почти ничего не знал ни о специфике метода, ни о персоналиях. А Ливия все тараторила и тараторила: — Задолго до никчемных еврейских штучек, попыток препарировать человеческую психику, древние греки выработали свою собственную, куда более плодотворную и поэтичную, и при этом разумную систему. Так например, до горстки головорезов, которые управляли с Олимпа, были другие боги, скажем, Уран, правивший землей и кастрированный своим сыночком Кроном. Отрезанные гениталии, все еще подергивающиеся, кровоточащие, пенящиеся, были брошены в море, и эта пена дала жизнь Афродите. А какой из миров предпочитаешь ты? И что тебе кажется наиболее плодотворным?

У Блэнфорда едва хватило сил прошептать в маленькое ушко изрядную глупость:

— Я люблю тебя, и я согласен.

Она коснулась его лица — задействовав чувство осязания — и бедняга был окончательно зачарован; он был влюблен, он был до того счастлив и несчастлив одновременно, что согласился бы на что угодно, лишь бы к этому была причастна Ливия.

Потом они лежали на влажной траве, подложив руки друг другу под головы, и смотрели в чистое теплое небо, в котором постепенно разливался солнечный свет и плыли светлые певучие облачка — герольды еще одного прекрасного дня. Скоро придется потихоньку отсюда выбираться, заперев высокие двери, а потом сонно плестись в Ту-Герц через оливковые рощи, серебрящиеся на ветру. Поцелуи ее маленького сурового рта с тонкими губами, иногда прерывавшиеся улыбчивым презрением или внезапной сдержанностью, были такими многообещающими, открывали перед Блэнфордом целую вселенную. Последние несколько ночей она обещала провести в его комнате. «Я приеду в Париж через три месяца, если ты хочешь меня». И Блэнфорд принялся быстро соображать, что бы такое предпринять, чтобы воспользоваться столь заманчивым предложением. Глядя в camera lucida глазного экрана, он видел еще одну многократно увеличенную Ливию, она заполняла собой все небо и парила над ними, словно древнегреческая богиня. Как все-таки ужасно, что ему придется делить это чудесное создание с другими — но что поделаешь, ведь они же договорились: все делать вместе и по мере возможности не разлучаться. Поначалу лето казалось бесконечным, а возвращение домой, на север — чем-то нереальным. Но когда отъезд стал неотвратимо надвигаться, друзья решили, что нужно успеть увидеть как можно больше до неизбежного расставания, срочно на экскурсии… Только Констанс должна была остаться в Провансе, хотела привести дом в более или менее нормальный вид; Сэму, Хилари и Блэнфорду предстояло осилить последние выпускные экзамены и выбрать профессию. Центр тяжести потихоньку смещался. На рассвете, не в силах уснуть, Блэнфорд отправился к пруду с лилиями и увидел в рассветных сумерках, как обе сестры, совершенно нагие, идут по выложенной плитками тропе туда же, не нарушая сонного молчания. Тонкие, высокие, державшиеся прямо и даже горделиво, они были похожи на юных Граций, которые сбежали из пантеона богов в будничный мир, населенный простыми смертными, возжаждав романтических приключений. Блэнфорд отошел в сторонку и стал ждать, когда раздастся плеск воды, и тогда смело подошел к пруду и беззвучно, словно форель, поплыл. Все трое, размеренно дыша, лежали среди похожих на лотосы лилий, ждали, когда среди деревьев покажется солнце.

Это было похоже на сон — влажные головки сестер, словно оживший мрамор; сгустки тишины, окутавшие сад, вдруг были прорваны короткой птичьей трелью. «Опасности и расставанья лишь обостряют страсть», — сказал кто-то из древнегреческих поэтов. Каким бы щедрым ни было это прекрасное лето, Блэнфорда угнетало приближение разлуки — ему придется остаться один на один с мучительным, кружащим голову желанием… Ее мокрые волосы плотно облепили голову, отчего она казалась обритой; прелестные ушки слегка оттопыривались и были похожи на трогательных беззащитных гномов. С залитого солнцем балкона, где обычно завтракали, они наблюдали за стремительными полетами стрижей; как замечательно птицы вписывались в этот сад, который Констанс клятвенно обещала не трогать, оставить все как есть. Тут было полно сокровищ: старые, но все еще плодоносящие деревья, земляничные полянки, и несколько засохших голых каменных дубов (какие же они крепкие, эти старые деревья!), под которыми росли трюфели.

Дни начали сливаться в один жаркий южный день. Зной, вода, солнце совершенно вытеснили из их жизни (за ненадобностью) календарные числа, названия дней недели, поди теперь разберись, когда именно и куда именно они отправлялись в старой, запряженной пони телеге, обследуя речные ущелья. А еще они в какой-то из дней сели на игрушечный поезд и покатили к морю, чтобы провести ночь на берегу, а после как-то отправились посмотреть на представление с быками, это старинная игра «сорви кокарду», в смысле, с быка… Это происходило в покрытом пылью Лунеле. Ах, этот крошечный карманный поезд, как долго он тащился к плоскому равнинному Камаргу, чтобы они могли взглянуть на Гро де Руа. Все казалось таким праздничным. Вагончики сверкали чистотой — красные для пассажиров первого класса, желтые — для второго и зеленые — для третьего. И на каждом вагончике скромная надпись: PLM. [104] Они подолгу стояли на маленьких станциях, рядом с которыми машинист притормаживал, чтобы можно было соскочить в поле и нарвать немного лука. А когда умираешь от жажды, до чего же хорошо напиться прямо из колонки, это уже в Эмарге; собственно, вода предназначалась для двигателя, но, напоив машину, позволяли напиться и пассажирам. Однажды Хилари даже облился, пока они ждали другого поезда, который должен был доставить их в папские владения. Сухой летний зной был полон разных ароматов: с побережья долетали запахи песка и моря, с полей, где бродили отары овец, — тимьяна и розмарина. Иногда они пережидали на запасном пути, когда проедет поезд из Нима с маленькими черными камаргскими бычками, предназначенными для местной бескровной «корриды». Маленькие станции на дорогах в рай, блокпосты на краю земли; когда они возвращались с экскурсий, голова у всех шла кругом от солнца и моря. А вечерами Блэнфорд слышал милый голос Ливии, произносившей нараспев «аум» [105] — это она занималась йогой, устроившись где-нибудь в зеленых зарослях, чтобы заново зарядить энергией тело и насытить кислородом мозг. И он вспоминал фразу из другой жизни: «Человеческое сердце из мускулов и крови — это не сердце ваджра; [106] подобно лепесткам лотоса, створки нашего сердца открываются днем и закрываются ночью, когда мы спим».

Южная нега вторгалась и в их ласки, задавая им особый тон и ритм; с Ливией все было просто, даже чересчур. Ему никогда не забыть ее резкого громкого: «Ха!» — когда она чувствовала приближение оргазма; это был крик японского воина, приготовившегося нанести удар мечом. А потом столь сильным был накал любовной схватки, что Ливия вся обмякшая, как будто у нее больше нет костей, лежала в его объятиях.

Устроившись между коричневых камней над Пон-дю-Гар, они ели свой ланч, любуясь парящими в вышине орлами, и все шестеро, словно по уговору, думали о ближайшем будущем. Что же теперь будет, как жить дальше? Пока больше всех повезло Блэнфорду, унаследовавшему кое-какие деньги, и еще он хотел устроиться куда-нибудь преподавателем — во всяком случае, очень на это надеялся. Потрясающе загоревший Сэм был менее уверен в своем благополучии.

— Доходов у меня никаких не предвидится, а с тем небольшим умишком, который мне достался по наследству, вряд ли можно рассчитывать на приличную работу. Сказать по правде, армия кажется мне pis aller [107] — военная романтика в общем-то не для меня.

Он был активным участником Оксфордских подготовительных офицерских частей и при удачном стечении обстоятельств мог быть направлен в пограничную часть. Констанс держала его под руку, почти черную от загара, и улыбалась ему доверчиво и спокойно. В их отношениях не было надрыва, тогда как Ливию и Блэнфорда уже грызла безысходность; они были на пороге ада, где их ждала судьба, похожая на безнадежного банкрота. Да, они зашли слишком далеко, повернуть назад было невозможно, даже если бы они захотели.

— Я сейчас вас удивлю, — сказал Хилари, — и, вероятно, расстрою. Мне, как иногда метко говорят, легла на душу католическая вера. И теперь я решил ее попробовать — если так можно выразиться. Я подумал, что после следующего триместра удалюсь от мира, посмотрю что и как, послушаю, что полагается делать. А на жизнь буду зарабатывать уроками. А там посмотрим, идти мне дальше или не стоит.

Улыбнувшись, он посмотрел на всех и неожиданно засмущался, теперь, когда он высказался вслух о своих чувствах, они утратили прежнюю весомость и значительность. Помолчав, Хилари спустился на свое любимое место над рекой, постоял там пару секунд, потом прыгнул «ласточкой» в светло-зеленую воду, мерцавшую далеко внизу. Вздохнув, поднялся и Сэм, собираясь последовать примеру Хилари, потом — Блэнфорд. И тут, вероятно, под влиянием этой короткой беседы, он явственно представил собственное будущее.

У Блэнфорда было прелестное изящное колечко, которое он намеревался подарить Ливии, но его грызли сомнения, ибо речь могла идти только о предложении руки и сердца — лишь так он мог передать всю серьезность своих чувств и намерений. А Ливию все вроде бы и так устраивало; она смотрела на него и слегка улыбалась, довольно жесткой улыбкой, не отнимая у него своей руки. Им предстояла встреча в Париже! Ах! В кафе той великой эпохи, когда люди умели сходить с ума от любви, поэтому первым делом заказывали чернила и бумагу, конверты и марки, и только подав все это, озабоченный официант, мчался за cassis. [108] Вот как рождались великие любовные письма, которые посылали пневматической почтой, или с мотоциклистом в шлеме, подобным самому Меркурию, доставлявшим их в течение часа.

В конце концов Блэнфорд решил послать ей кольцо по почте, когда она вернется в Париж. В предпоследний вечер они отправились бродить по оливковым рощицам, и Ливия вдруг заявила:

— Обри, я всегда представляю тебя писателем; люди, которые постоянно все записывают в дневник, как ты, и есть самые настоящие писатели.

От нее не укрылась его привычка почти каждый вечер на ночь глядя записывать в школьную тетрадку свои мысли и наблюдения. Такая уж у него была слабость, ею грешат многие жертвы одиночества. Дневник был его отдушиной еще со школьных лет. Благодаря этим тонким тетрадкам на свет появился Сатклифф. Дело в том, что однажды одноклассник стащил у него дневник и насмешливым ехидным тоном стал зачитывать куски горстке гогочущих учеников. Это было мерзко и унизительно, чтобы эта пытка больше не повторилась, Блэнфорд, в качестве ширмы, изобрел персонаж, которого назвал С. Затем вывел на обложке: «Тетрадь для заметок» и не поленился переписать несколько цитат, ну будто бы он делает выписки из прочитанных книг. И вот, потихоньку-полегоньку, С. начал обретать свои собственные, а не только Блэнфорда, мысли и черты, легкомысленный и чудаковатый тип с расщепленным сознание, то есть приговоренный к писательской карьере со всеми вытекающими из оной огорчениями и радостями. Блэнфорд дал ему фамилию одного из знаменитейших в ту пору игроков в крикет — тоже, чтобы никто не привязался; в конце концов мало ли кого он имеет в виду, в крикете — сплошные Сатклиффы. И все же Сатклифф состоялся — уже спустя долгие годы — лишь благодаря цитатам из монологов одинокого, затравленного интеллектуала, одним словом, изгоя; Блэнфорд прятался в своем герое от внешнего мира, который был таким отвратительно мещанским, равнодушным к духовным проблемам. Позднее, когда Сатклифф, этот великий человек начал свою полную приключений, грешную жизнь в его рукописях, Блэнфорду пришлось придумать ему нечто вроде гимна, первая строчка которого звучала так: «Гнева отцовского бойся». Но это было гораздо позже. А пока он просто заглянул в глаза Ливии и твердо проговорил: