Чтение онлайн

Вставал Гален очень рано и велел везти его на вокзал — смотреть, как первый поезд отбывал в Париж; подобный ритуал он проделывал всю жизнь, в каких бы краях ни оказывался. Гален был помешан на поездах. Запах угля и бензина, толчея на платформе, возгласы пассажиров, носильщики с тяжеленными чемоданами — весь этот неописуемый хаос и одновременно идеально отлаженный порядок — каждый раз пьянили его, будоражили кровь и душу. А прощания! Жизнь во всей ее полноте, все разнообразие жизненных ситуаций можно было увидеть, глядя на прощавшихся любовников, друзей, супругов, на прощание с детьми и любимыми собаками. Щелканье закрываемых дверей, поцелуи, пронзительные свистки, красный флажок и ровный шум двигателей, исторгающих белые плюмажи в голубое небо, — вся эта кутерьма до сих пор вызывала у него слезы. Вероятно, это один из тех жестоких парадоксов, на которые так щедра судьба, ведь железная дорога ассоциировалась с единственной трагедией в жизни Галена — необъяснимым исчезновением его дочери, совсем еще девочки. Гален потратил целое состояние, чтобы найти ее или хотя бы разгадать тайну ее исчезновения. Вероятно, такое случается каждый день, если судить по газетам, которые какое-то время на все лады обсуждают трагедию, а потом теряют к ней интерес… Пятнадцать школьниц под присмотром двух монашек из парижского монастыря Пресвятого Сердца отправились из Сидкота на воскресную экскурсию в Лондон. Когда они прибыли на вокзал Ватерлоо, одной девочки не досчитались — дочери Галена. Можно представить, сколько версий было рассмотрено для объяснения этого невероятного факта. Выпала из поезда? Нет. Убежала? Поезд шел без остановок. Одноклассницы сказали, что на полпути она вышла из купе, чтобы пойти в уборную. И больше не появилась. Гален был вне себя от ужаса и никак не мог поверить в то, что произошло. Все окрестности были тщательно прочесаны по приказу едва не обезумевшего от горя отца. Прошли годы, но боль не утихла; в комнате Галена было множество фотографий дочери и разрисованных ее рукой Рождественских открыток. При одном упоминании ее имени он не мог сдержать слез. Однажды в Лондоне он излил душу своему подчиненному Катрфажу, как раз в то время основательно изучавшему алхимию. Сам того не сознавая, Гален хотел показать, что и он не железный, что память о дочери не дает ему покоя, ему хотелось завоевать сочувствие этого мальчика с обкусанными ногтями, такого замкнутого и неразговорчивого. К его удивлению Катрфаж вынул маятник с кольцом и попросил карту Лондона и Суррея, [86] чтобы этим священным орудием исследовать маршрут того фатального путешествия и, может быть, найти разгадку.

Как зачарованный, Гален следил за колебаниями маятника, зажатого в тонких пальцах. Наконец Катрфаж произнес голосом, не допускавшим возражений: «Ее вообще не было в поезде, детям велели солгать. Монашки хотели скрыть свою оплошность. Еще на вокзале ее увела с собой цыганка». Гален даже пошатнулся — от радости и надежды. Неужели она все еще жива? В сущности, во всех викторианских романах именно цыгане были повинны в пропаже детей, да и взрослых тоже. «Она жива? — спросил он с тревогой. — И где ее искать?» Однако этого Катрфаж не знал — или сказал, что не знает. На самом деле, ему не хотелось заходить слишком далеко, поскольку он устроил демонстрацию, чтобы добиться власти над смешным воинственным человечком. И его замысел удался. Гален теперь часто заходил к нему поболтать, и неизбежно разговор сводился к одному и тому же: где находится Сабина. Старик начал тщательное изучение всех цыганских таборов, была создана особая, наподобие звездной, карта их перемещений по Европе. Он разослал на поиски своих агентов, снабдив их фотографией Сабины. На ежегодном сборище всех цыган его агенты поджидали их повозки в Сен-Мари-дела-Мер. Своему французскому служащему Гален уже приписывал сверхъестественные способности — этот поистине бесценный мальчик в один прекрасный день, возможно, отыщет ключ к разгадке, узнает, где его дитя! Их дружба становилась все более тесной, и однажды Гален предложил Катрфажу новую работу, секретную, — ту, которую он не мог больше никому доверить. Катрфаж, как бы дико это ни звучало, теперь охотился за спрятанными сокровищами, пытаясь напасть на их след в грудах весьма противоречивых старинных документов, так или иначе связанных с тамплиерами и их ересью.

Иногда Феликс останавливался чуть поодаль от приветливо сиявшего желтого квадрата света, падавшего из окна искателя сокровищ. И тогда он оказывался на площади, где когда-то стояла виселица, и представлял на ней себя; как его освещает скудный свет луны; как его труп раскачивает резкий ветер, как гремят при каждом порыве кандалы… Лентяй и трус, если это можно квалифицировать как преступление. И бестолковый, к тому же. Не то что Катрфаж. Тот, несмотря на очевидную юношескую неопытность, а также на неистовое стремление постичь великие эзотерические тайны, сохранял замечательное, сугубо французское чувство меры, не забывая про собственные интересы. Только благодаря его предприимчивости Феликс получил возможность изредка пользоваться «Моррисом», благо, которое они с Катрфажем делили вполне по-дружески. Этот трудяга попросил у Галена какую-нибудь машинку для поездок по Провансу, ведь ему необходимо изучать всякую древность и руины, и по ходу дела консультироваться с местными знатоками. Ездил он и впрямь довольно много, но зато в перерывах между экспедициями «Моррис» доблестно служил консульству, где его миссия была совсем иной. Феликс объезжал красивые окрестности (впрочем, почти их не замечая), переполненный одиночеством, стараясь заглушить его великолепной едой и роскошными здешними винами; хоть Авиньон и уступал Лиону в богатстве и разнообразии кухни, тем не менее в округе было чем полакомиться. Даже в этих, самых бедных своих уголках, французские кулинарные доблести казались неистощимыми человеку, выросшему на незатейливом английском меню.

Однако гастрономическое изобилие не могло заполнить эмоциональный вакуум, Феликс напрочь лишился сна, а ведь нормальный здоровый сон отнюдь не роскошь для человека его возраста. И вот вам пожалуйста: бесконечные ночные бдения, и это в городе, где после наступления темноты жизнь замирает. Есть, правда, несколько грязных девиц, тайком промышляющих по ночам, вполне миленьких, но пресных, к тому же в два, с закрытием последнего кафе, где можно потанцевать, уже ни одной из них не доищешься. Только у цыганок есть изюминка и живость, и еще храбрость, которой обделен он сам. Искателям ночных радостей волей-неволей приходится «идти к цыганам», рискуя нарваться на полицейскую облаву и опозориться, представ перед судом. А это уж совсем ни к чему… Феликс покачал головой. Бездомные коты, умудрившись опрокинуть мусорные баки у «Мирен», лакомились рыбьими головами и остатками овощей. Проходя мимо них, Феликс размышлял о незавидной участи консулов и, полный дурных предчувствий, смотрел на луну, с маниакальным упорством, с унылой медлительностью приближающуюся к краю бледнеющего неба. Он зевнул. Где-то Феликс прочитал, что собаки, если им не давать спать четыре дня, умирают. А консулы? Он зевнул еще раз, сладко-сладко.

Consummatum est. [87] Ночное бдение почти на исходе. Впереди, в темноте, он расслышал уютное пыхтение больших пекарских печей в подвальчике — с потрескавшейся вывеской «Pain du Jour» [88] на уровне тротуара. Булочная была открыта, хотя свет еще не зажигали. За прилавком дремала укутанная в черную шаль женщина, — нахохлившаяся грачиха, подумал Феликс. Треньканье звонка разбудило ее, и она тут же выпрямилась, готовая обслужить покупателя. Маленькая комнатка благоухала райскими запахами — на прилавке появились батоны и круассаны, fougasses, [89] пончики и бриоши. Чуть погодя Феликс медленно шел домой, вдыхая аромат двух завернутых в бумагу круассанов. Ветер стих, как обычно, только перед самым рассветом. Феликс распахнул заржавевшую садовую калитку и вошел в затхлый домик, отозвавшись на привычный запах новым приступом отчаяния. Боже, даже пальма совсем уже посерела от пыли — зато кошмарный азиатский ландыш на балконе сиял чистотой, горничная регулярно протирала его мокрой тряпкой, не пропуская ни одного листика.

Феликс пошел на кухню и сварил себе кофе. В уголке стоял деревянный ящик, который жутко скрипел, пока он его вскрывал. На ящике красовались знаки отличия Представителей Короны, Габбитаса и Спида. Он заказал им эту посылку накануне отъезда из Лондона. Сказано — сделано. Для того Представители Короны и существуют, чтобы скрашивать суровые будни сосланных в глушь дипломатов чем-нибудь сладеньким и прочими подарочками. Подарок, предназначенный ему, оказался весьма скромным: две бутылки виски, две — джина, две — белого игристого испанского вина и две — «Басса». [90] Вот вам и вся выпивка. Прямо скажем, маловато. Зато кухонной утвари было в избытке, правда, куда более подходящей для Африки, чем для Европы; однако Загранкомандировка для Представителей Короны не просто служебная командировка, всенепременно с заглавной буквы, как слово «Ад». Эти чертовы сверточки можно было подарить приятелю-дипломату на Рождество — не надо ломать голову и тратить время на магазины. В Министерстве их называли «утешительными призами» — скромное невинное утешение для мучеников, вынужденных влачить жалкое существование среди примитивных существ, описанных Киплингом, или же на задворках Европы вроде Франции с ее лягушачьими лапками и грязной водой.

Некоторых банок, например, со сливовым джемом, уже не осталось. На столе в кухне стояла банка паштета из копченой рыбы, бутылка «Джентльменской Радости» и маринованный салат «Мэйнве-ринг». Усевшись за стол, консул пристально вгляделся в эти безукоризненно британские продукты. «Имперские анчоусы», ароматная горькая настойка «Ангостура». Бобы со свининой, имперский формат. Соус «Ли и Перрин»… Накатила тоска по дому. Успокоила Феликса открытка Блэнфорда, сулящая великолепное разнообразие на следующее лето; но это когда еще будет… Феликс налил себе большую чашку кофе и потянулся за молоком в холодильник, то есть в ящик со льдом, однако льда там уже не было, одна только вода. Молоко подозрительно попахивало. Ладно… вот и солнце. Стало быть, еще одна ночь позади. Сегодня его очередь кататься на «Моррисе». Феликс принялся распаковывать ящик, пряча банки в шкаф, расставляя их с суматошностью старой девы, следя, чтобы были хорошо видны все надписи. Потом им вдруг овладела странная блажь, и он сделал то, чего делать совсем не стоило: намазал круассан паштетом и со стоном проглотил кусок. Оказалось очень вкусно.

Оставались еще целых два часа до прихода служанки, она постучит в дверь, и чтобы случайно не проспать, Феликс взял с тумбочки маленький будильник, поставив стрелку на одиннадцать, завел пружину. Потом он разделся и, зевая, улегся в свою нетронутую постель, выключив все лампы за исключением ночничка, поскольку собрался, как обычно, «учитаться» до упаду, то есть до сонного состояния; тем более что и книжка попалась весьма подходящая — «Руководство для зарубежных служащих». У нее был синий переплет с королевским гербом, очень похожий на обложку — увеличенную — паспорта. Текст этого министерского устава не обновлялся уже лет сорок, судя по невероятно большому объему фолианта. Вместе с Библией и Молитвенником книжицу эту в обязательном порядке вручали молодым чиновникам, впервые отправляющимся за рубеж. Проверенные временем советы и инструкции были самым лучшим снадобьем для страдавших бессонницей консулов. Взять, например, главу под названием «Советы путешественникам»:

Служащие обязаны иметь при себе мягкие ночные колпаки; мягкие туфли на смену ботинкам, дорожный несессер со швейными принадлежностями, пару теплых дорожных пледов, бутылку «Боврил», [91] небольшую спиртовку, бутылку спирта, чашки, блюдца, ложки и печенье. Не следует забывать о плотном мешочке для двух смоченных водой губок, о мягком полотенце, о фланелевой салфетке для лица, о щетке и расческе. Подушки должны быть из пушка чертополоха или одуванчика, чтобы их легко было сворачивать. Очень полезно иметь длинное свободное пальто, чтобы проще было расстегивать под ним одежду, с глубокими карманами. Обязательно прихватите лишнюю пару перчаток. Всегда берите с собой «книжку» с мыльными листиками, чтобы удобно было мыть руки. Достав влажную губку и оторвав мыльный листик, уставший и пропыленный путешественник всегда может освежить лицо и руки. Неплохо брать с собой ингалятор, банку с горчичными листьями, мензурку, липкий пластырь, бутылку с водой и фляжку с бренди — на случай внезапного недомогания или обострения какого-либо недуга во время поездки.

Этот милый нудный вздор убаюкал консула, и ему приснилась длинная вереница почтенных, довольно неприметных, однако же храбрых мужчин в пробковых шлемах, за которыми следовал багаж из фляжек с бренди и спиртовок. Он тоже присоединился к этому долгому и бессмысленному сафари, тем самым навсегда лишив себя возможности наблюдать отлив и прилив модных акций на симпатично разрисованных схемах Катрфажа. Какого черта понадобилась «пара теплых дорожных пледов»? Разве недостаточно одного? Феликсу во что бы то ни стало захотелось это узнать. Однако его окончательно сморил сои: книга упала на ковер, и он автоматическим неосознанным жестом выключил ночничок. Его изумительно крепкий здоровый сон будет потревожен будильником ровно за десять минут до прихода служанки, наводящей порядок в маленьком доме.

В положенный час раздался визг трамваев, следом зазвонили колокола, которые так когда-то раздражали Рабле; но Феликс ничего этого не слышал.

Наконец-то пришло лето, настоящее лето, и обещанный приезд четырех гостей в старое поместье стал явью. В знаменательный день Феликс пребывал в таком волнении, что не смел ни на минуту покинуть пристань, возвышающуюся над быстрой зеленой водой — боялся упустить долгожданных гостей. Он, как безумный, бродил по причалу — на самом ветру; и, разговаривая с самим собой, то и дело пил кофе в маленьком бистро «Навигация», стоявшем чуть ли не в воде, хозяином которого был одноглазый матрос.