Ливония
Шрифт:
Событие семидесятое
А по утру они проснулись. Кругом помятая трава. Не, травы не было. Был снег.
Проснулся Юрий Васильевич не сам, его за плечо тряс сурдопереводчик и по совместительству лекарь Андрейка. И уже планшет с листком у него заготовлены. Сунул его Андрейка прямо под нос князю, едва тот зенки открыл.
«Лёд на реке».
Борового подбросило. Ну как так-то?! Чего не везёт так? Осталось всего сто пятьдесят вёрст. Сейчас по Волге до… Ай, чего уж теперь. Тем не менее, Юрий Васильевич быстро оделся и отмахиваясь от дворни наместника в Твери князь Петра Андреевича Холмского, а потом и от него самого отмахнуться хотел, но не получилось. Князь не дал ему сделать глупость и бегом к реке бежать через весь город и подозвал конюха. И тот через пару минут вывел двух приличных жеребцов. Втроем с князем и Андрейкой, которому тоже подвели конька буланого, промчались они к берегу Волги.
Всё точно. Лёд. Серый невзрачный, припорошенный кое-где снегом. Юрий Васильевич спрыгнул с коня, и теперь уже никуда не спеша, подошёл к своим сотникам. Те палками тыкали в лёд. Сломать пытались.
— А если лодья пойдёт вниз по течению, да под парусом. и вёслами подгоняемая, сломает лёд? — тоже ткнув палкой в надломленный у берега и не очень толстый лёд, спросил он у Коробова.
Тот пожал плечами.
— Так давайте попробуем. Хоть до поворота Волги дойдём. Это вёрст пятьдесят, тогда пешком всего сто вёрст останется прошагать.
Вокруг одной из лодей наполовину вытащенной на берег разбили лёд, потоп вытолкали её на стылую воду, в которой льдинки скрежетали и попробовали работать вёслами. Получалось хреново. Где весло ломало лёд, где скользило по нему. Через десяток минут таких упражнений образовалась приличная полынья. Поставили на лодке парус и вёслами стали гнать лодью на середину реки. А там видимо корочка льда потоньше и нос лодьи стал легко ломать её. Настоящий ледокол, а не всего лишь ушкуй в два десятка метров длиной.
— Всё, вои, всем срочно в лодки, отправляемся! — скомандовал Юрий Васильевич.
За время экспериментов с разбиванием льдин весь отряд уже собрался на берегу, многие тоже палками пытались сломать лёд у берега. Потому, от приказа, до того, как лодьи стали одна за другой отчаливать от берега, ставить парус и ломать льдины расширяя полынью прошло не более десятка минут.
Так и двигались вниз по Волге до обеда, ломая лёд. Погода пасмурная снежинки изредка пролетают, а от воды и гребцов пар валит. И всё время приходится первую лодью менять. Следующая вперед выходит, пока гребцы на первой отдыхиваются. Колотить по льдинам тяжёлым веслом то ещё упражнение на выносливость.
На обед к берегу приставать не стали, на дворе явный минус, до десяти мороза может и не дотягивает, но минус семь точно есть. А значит, каждую минуту, каждый час лёд становится всё толще. Перекусывали по очереди хлебом и остатками от вчерашнего пиршества, устроенного князем Холмским. Он, кстати, с двумя десятками ратников одвуконь всю дорогу пробирался вдоль берега Волга, лишь изредка, когда дорога уходила от реки скрываясь из вида. Сам напросился и лошадей с собой взял, поясняя, что как только лодьи не смогут дальше плыть, чай не атомные ледоколы «Ленины», то князь галицкий с ближниками и послами может пересесть на коней и он его проводит до Москвы и царю с рук на руки передаст.
Ну, это понятно, про победу над шведами весть по стране уже пролетела и каждому к столь значительному событию охота примазаться. Вот и наместник Тверской князь Пётр Андреич Холмский помог воинству. А особливо брату Ивана свет Васильевича.
Юрию Васильевичу жалко не было. Пусть примажется. А вот то, что дальше скорее всего действительно придётся двигаться на лошадках усиливающийся холодный ветер и снег предупреждали отчётливо. Ветер стал меняться. С северо-западного и вполне попутного, он перешёл на северо-восточный. А ведь вскоре Волга повернёт на восток.
Оказалось, в действительности всё ещё хуже. Причалили они к берегу почти в сумерках и стали костры разводить и ужин готовить. Поели, установили палатки, а утром еле выползли из них. Снега навалило столько, что по колено в нём пришлось ползать, сворачивая палатки. Сунулись к реке. А пробитую ими дорожку во льду сковало за ночь и снегом завалили. Попробовали сломать лёд в другом месте, чтобы проверить, сможет ли флотилия лодочная его сломать своим весом. И наткнулись уже на серьёзную толщину.
— Всё вои! Дальше пешком. Вытаскивайте лодьи на берег полностью и переворачивайте. Тут десяток останется их охранять, а потом поставим тут острог небольшой и будем менять раз в неделю ратников. Сами лодьи может и не тронет никто, а вот паруса и канаты с якорями растащат и даже спасибо не скажут.
Глава 25
Эпилог
— Что скажешь, брате?
Брате кивнул. Высокий, худой, отрастивший за лето козлиную бороду, Иван Васильевич и так-то сутулился, а тут опустил голову, и как-то в плечи её вжав, отошел от братика младшего и стал ходить вдоль окон Грановитой палаты, узоры на персиянских коврах, видимо, разглядывал. Чуть не горбатым при этом казался. Или искал чего? А, спокойствие потерял. Упало на ковёр и замаскировалось среди завитушек цветных. А ещё братец каким-то старым потрёпанным казался, а ведь всего двадцать пять лет Государю. Пацан пацаном.
Верблюжий ковер с высоким, ещё не замятым почти, ворсом и не вылинявший в свете пробивающихся сквозь стеклянные окна солнечных лучей, казался из-за преобладания зеленых и красных цветов нитей кусочком лета в стылой запорошенной снегом Москве. Даже вырывающееся из облаков то и дело солнце Москву из объятий мороза вытащить не могло. Холодно и ветряно. Словно февраль на дворе, а не середина ноября.
Разговор у братьев шёл про Ливонию. Хотя разговор — это перебор. Монолог? Ну, когда один глухой, и именно он почти молчащая сторона, то и монологом сложно назвать. Иван свет Васильевич бегал вдоль окон по ковру, останавливался напротив младшего брата и чуть снизу вверх глядя ему в глаза артикулировал губами, оттягивая вниз ужасную свою бороду, несколько фраз. Дожидался кивка и начинал снова бегать от стены к стене. При этом непокрытой головой пробегал как раз напротив окон солнечных и лучи уже низкого почти зимнего солнца путались в волосах царя, и из-за того, что не расчёсаны были волосы, и торчали во все стороны, как бы нимб образовывался на пару секунд, а потом пропадал, пока Иван до следующего окна не доходил… не добегал. Холерик. Ничего медленно делать не умеет.
Брат, пусть будет, рассказывал про то, как не получилось у него заманить на Москву мастеров из неметчины. Историю эту Боровой мельком знал ещё там в будущем. Преподаватель рассказывал в Универе. Запомнилось не много. Знал и в этом времени уже пребывая. Именно он и настаивал, чтобы Иван организовал вербовку мастеров и преподавателей для университета из немецких городов в Россию.
А не дал им попасть в Москву батянька приплывшего с ним барона фон Рекке ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии Йоганн фон дер Рекке. Более того он развил бурную деятельность, пытаясь поссорить императора Карла V Габсбурга с Иваном. В результате Ганс Шлитте, который и вербовал всех этих мастеров в немецких землях, был арестован. И долгие годы сидел в тюрьме, а потом судился с орденом. А набранные им сто двадцать три человека частично остались в Ливонии, частично вернулись назад и лишь чуть больше десятка добралось до Москвы. И добрались не те, кто нужен был прежде всего по мнению Юрия.
Батянька умер пять лет назад. Но дело его живёт. Не пускают через Ливонию мастеров и учёных в Россию.
— Держи. Читай. Это я новое письмо императору Карле написал. Если ещё кого нужно говори, допишу, — Иван сунул брату исписанный его ровным и почти понятным почерком листок.
Ну, сначала титулы и здравствования. Ага вот и просьбица пустяшная.
«Дозволь, брат, привезти на Москву мастеров и докторов, которые умеют ходить за больными и лечить их, книжных людей, понимающих латинскую и немецкую грамоту, мастеров, умеющих изготовлять броню и панцири, горных мастеров, знающих методы обработки золотой, серебряной, оловянной и свинцовой руды, людей, которые умеют находить в воде жемчуг и драгоценные камни, золотых дел мастеров, ружейного мастера, мастера по отливке колоколов, строительных мастеров, умеющих возводить каменные и деревянные города, замки и церкви, полевых врачей, умеющих лечить свежие раны и сведущих в лекарствах, людей, умеющих привести воду в замок, и бумажных мастеров» (подлинное письмо Ивана Грозного).