Чтение онлайн

Но вот вопрос: насколько Русь осознала для себя к тому времени необходимость моря и насколько для того, чтобы осваивать морские пути, ей нужно было завоевание Ливонии?

Вообще говоря, новгородцы издавна были знакомы с морем и вели морское сношение с Западом. Но дело даже не в том, что их по каким-то причинам не притягивал путь в Европу по Западной Двине и они предпочитали старый, давно освоенный путь в Финский залив по реке Луге или по Волхову через Ладогу и Неву. А дело в том, что и здесь они начинали морские походы из континентальных глубин и завершали их в ближайших портах Балтики. Так что, скорее, это были не пути по морю, а пути к морю. Основная их протяженность пролегала по рекам и озерам. И все частые войны новгородцев, а позже и Московского государства со Швецией, были войнами не за саму Балтику, а лишь за выход в нее. Русь стремилась сохранить за собой только бассейн Невы и ее устье. Последнее ей, пока она не изменила оборонительной стратегии, удавалось. Но русские люди при этом не пытались основать порт не только на морском берегу, но даже и на Неве. Последняя пристань на пути из Новгорода в Балтийское море была в городе Ладога, что недалеко от впадения реки Волхов в Ладожское озеро. Позже, после основания новгородцами крепости Орешек, последняя пристань будет в истоках Невы. Об истории борьбы русских людей со шведами за сохранение выхода в Балтийское море, выхода, который русские люди потеряют в результате Ливонской войны, мы в свое время будем вынуждены рассказать, а сейчас вернемся в начало XVI столетия к событиям, на которых мы остановились.

Итак, участие Ливонского магистра Плеттенберга в русско-литовской войне на стороне князя литовского в первые годы XVI столетия стало последним столкновением Руси с Ливонией вплоть до начала Ливонской войны второй половины XVI века. Теперь на последующие полвека русско-ливонское порубежье, как мы сказали, становится непривычно спокойным, где с трудом можно будет различить едва тлевший огонь былой вражды. Взаимная неприязнь соседей, конечно, останется, и никакие мирные договоры будут не в состоянии ее искоренить. Немецкое рыцарство никогда не примирится со славянской расой, но открытая вражда сходит на нет, и после мира 1503 года на старой псковско-ливонской границе не замечено будет хоть каких-нибудь, пусть даже самых мелких баталий. Все это время, набирая силу, будут продолжаться русско-литовские войны, при этом литовская сторона всякий раз снова попытается склонить к союзничеству с собой ливонского магистра, но всякий раз безуспешно. Причину падения военной активности Ордена мы называли — это его слабость. Рыцарская община вступила в последнюю фазу своего упадка, и она не рассчитывает на успех в борьбе с Москвой даже в союзе с могущественным Великим князем Литовским. Сил у Ордена нет даже защищаться, и это покажут первые же события Ливонской войны. Но это будет еще не скоро, это случится только через несколько десятков лет, а сейчас ливонские власти охотно заключают с Москвой мирные договоры, всякий раз выгодные для русской стороны, как, например, договор 1509 года. В нем ливонская сторона даже оговаривает условие, которого от нее и не требует Москва: Ливония, обязуется на будущее не вступать в военные союзы с Литвой, иными словами, не воевать против Руси.

В таком непривычном для истории России тихом и мирном состоянии пребывали ее северо-западные рубежи во все время великого княжения Василия III, при котором псковские владения, наконец de jure, становятся принадлежностью Московской державы, я также в первые годы правления его сына — Ивана IV. Затем мирному полувековому затишью в этих краях суждено было смениться четвертьвековой бурей, ураганная сила которой еще была неведома московскому обывателю.

Если рубеж XV–XVI веков в нашей истории отмечен рождением новой державы — Московского государства, то со второй трети XVI столетия можно говорить о начавшем его постепенно охватывать политическом кризисе, неуклонно углублявшемся, продолжившемся до начала нового столетия и, в конце концов, приведшем страну к Смуте.

Одним из самых характерных показателей становления Московского государства у нас считается укрепление в нем самодержавия, что не совсем верно. Самодержавие и самодержавная власть не столько укреплялись, сколько обожествлялись. Московское самодержавие больше превратилось в возвышенную идею при явном недостатке ее практической разработки. И как выразился на этот счет историк В.О. Ключевский, рассказывая об Иване IV, что, впрочем, можно отнести и к двум его предшественникам на троне, «из всех усилий ума и воображения царь вынес только простую, голую идею царской власти без практических выводов, каких требует всякая идея. Теория осталась неразработанной в государственный порядок, в политическую программу,… он упустил из виду практические задачи и потребности государственной жизни и не умел приладить своей отвлеченной теории к местной исторической действительности. Без этой практической разработки его возвышенная теория верховной власти превратилась в каприз личного самовластия, исказилась в орудие личной злости, безотчетного произвола. Поэтому стоявшие на очереди практические вопросы государственного порядка остались неразрешенными».

Еще раз повторимся, что высказанная знаменитым историком мысль останется справедливой, если ее отнести и к отцу, и к деду Грозного.

Стремления носителей высшей московской власти укрепить свое властное положение сводились лишь к требованиям раболепного поклонения со стороны окружения и полного не ограничения себя в приемах воздействия на подданных. В этом власть преуспела больше, чем во всем остальном, и, как высказался по этому поводу H. М. Карамзин, «ничто не удивляло так иноземцев, как самовластие государя российского и легкость употребляемых им средств для управления землею». А долгое время находившийся с дипломатической миссией в Москве посол из Вены от императора Максимилиана барон Герберштейн оставил о русском государе в своих записках следующее суждение:

«Скажет и сделано, жизнь, достояние людей, мирских и духовных, вельмож и граждан, совершенно зависит от его воли. Нет противоречия, и все справедливо, как в делах Божества: ибо русские уверены, что великий князь есть исполнитель воли Небесной. Обыкновенное слово их: так угодно Богу и государю; ведает Бог и государь».

Но так ли, в самом деле, было крепко московское самодержавие, как могло показаться со стороны, если только наблюдать безропотное, рабское повиновение подданных и не принимать во внимание многие другие его проявления? А проявления эти особенно становились заметными при династических, может быть правильнее будет сказать, фамильных кризисах.

Анализируя процесс становления российского самодержавия, историк Д.И. Иловайский отмечал, что «положение и значение верховной власти в Восточной Руси поднялись на неведомую у нас дотоле высоту и получили вполне государственный характер. Вместе с постепенным внутренним объединением этой Руси и приобретением внешней независимости естественно в той же постепенности возрастали народное сочувствие и уважение к своим высшим вождям, т. е. к великим князьям Московским — уважение, тесно связанное с их наружным почитанием и покорностью их власти… Понятие о царском достоинстве у русских людей того времени, кроме царей ветхозаветных, в особенности тесно связывалось с представлениями об императорах византийских и могущественных когда-то властителях Руси ханах татарских. Татарское влияние несомненно выразилось и в тех суровых чертах, с которыми царская власть относилась к своим подданным; особенно ярко эти черты выступили наружу при Иване Грозном… Не вполне справедливо то мнение, которое приписывает Ивану Грозному усиление и упрочение Русского самодержавия. Нет, более всех для его развития сделал великий его дед Иван III расширением государственных пределов, утверждением независимости и вообще разумной государственной политикой; причем его меры строгости не переходили границ, свойственных его времени. В тех же границах действовал Василий III, и при нем власть Московского государя была уже так велика, как нигде…».

Наверное, утверждение историка о придании самодержавию большей крепости дедом и отцом Ивана IV, чем им самим, слишком категорично. Безусловно, ученый прав, когда говорит, что власть Московского государя при отце Грозного была велика, как нигде. Но разве эта власть была меньшей при сыне? Можно быть твердо уверенным, что нет, не меньшей. Но надо различать понятия «власть велика» и «власть крепка». О размерах власти, которой обладали московские правители, начиная с Ивана III, говорить будет излишне. И у деда, и у отца, и у сына власть, что вширь, что вглубь, была безграничной. Но речь идет не о границах власти, а о крепости самодержавия. А лучшим показателем такой крепости может служить устойчивость государственного организма к династическим кризисам, может быть правильнее будет сказать, к круговерти на троне, вызванной неясностью или спорностью вопросов о престолонаследии.

И вот тут, рассуждая о кажущейся крепости самодержавия эпохи Грозного, историки справедливо называют факт начавшегося еще при жизни царя Ивана разрушения московского царственного дома, разрушения, завершившегося в безликое царствование его слабоумного сына. И Смута, как следствие пресечения династии, — лучший показатель мнимой прочности самодержавия.

Но ведь то же самое, по сути, случилось и после смерти отца Грозного, великого князя Василия. И Смуты, если под ней понимать потрясение, подобное тому, что постигло русское государство при преемниках Грозного, во времена его детства не случилось только потому, что династия тогда еще не пресеклась. Но малолетство Ивана IV, сопровождавшееся регентством его матери, вокруг которой враждующими боярскими партиями и группировками плелись нескончаемые интриги и крамолы, имели следствием такое расшатывание государственного организма, что до Смуты в полном ее понимании оставался один только шаг. Достаточно вспомнить, что во время недолгого правления матери Грозного жертвами боярского произвола, помимо многих представителей знатных московских фамилий, стали два родных брата покойного мужа правительницы, великого князя Василия, и двоюродный брат ее самой. Позже по поводу этих бессмысленных жестокостей H. М. Карамзин напишет: «В четыре года Еленина правления именем юного Великого Князя умертвили двух единоутробных братьев его отца и дядю по матери… Елена предавалась в одно время и нежностям беззаконной любви, и свирепству кровожадной злобы!»

То же самое продолжалось и после смерти правительницы, в юности царя Ивана вплоть до его возмужания. По этому поводу В.О. Ключевский отметил:

«По смерти Василия, в малолетство его сына, требовавшее продолжительной опеки, власть надолго попала в руки бояр. Теперь они могли распорядиться государством по-своему, осуществить свои политические идеалы и согласно с ними перестроить государственный порядок. Но они не пытались строить никакого нового государственного порядка. Разделившись на партии князей Шуйских и Вельских, бояре повели ожесточенные усобицы друг с другом из личных или фамильных счетов, а не за какой-либо государственный порядок. В продолжение десяти лет со смерти правительницы Елены (1538 г.) они вели эти усобицы, и это десятилетие прошло не только бесплодно для политического положения боярства, но и уронило его политический авторитет в глазах русского общества. Все увидели, какая анархическая сила это боярство, если оно не сдерживается сильной рукой…»

Тогда о какой крепости самодержавия можно говорить, если оно постоянно нуждается в «сильной руке»? Истинная же, действительная крепость самодержавной власти зиждется исключительно на имени государя, независимо от его возраста и факта опекунства над ним.

Несмотря на политическую неустойчивость эпохи, четырехлетнее правление великой княгини Елены отмечено попыткой проведения ряда реформ, но уже тогда сказалась наша национальная особенность такого рода деятельности. Отныне и всегда в будущем ей неизменно будут сопутствовать нерешительность, непоследовательность, половинчатость, неспособность доводить дело до конца. Реформы оказались брошенными на полдороге, и не внезапная смерть правительницы тому причиной. Еще при ее жизни стало ясно, что любое реформирование с трудом приемлемо в нашем Отечестве, а сами реформы — его боль.