Чтение онлайн

То же самое следует сказать и о Прутской кампании Петра, событии, которое историк С.Ф. Платонов приводит как аналогию крымским походам с теми же препятствиями, и служащим, как считает историк, лишним доказательством невозможности их преодоления.

К неудаче в Прутском походе, несмотря на то, что при войске находился сам царь, привели те же самые причины, которыми объясняются и провалы походов Голицына на Крым, то есть длинным рядом обстоятельств по-российски безобразной организации и бестолкового руководства. А потому не дальностью похода и не тяжелыми природными условиями в действительности следует объяснять те трудности, на которые любят ссылаться многие наши историки, рассказывая нам о тех кампаниях, а собственными просчетами и упущениями.

Ну и, наконец, даже если принять во внимание дальность перехода в тяжелейших природных и климатических условиях и признать такую трудность, то и она останется только до тех пор, пока Московское государство вынуждено было наступать на Крым в одиночку, со своей территории, откуда действительно предстоял путь через многосотверстное безжизненное и безводное степное пространство. Но ведь Вишневецкий предлагал царю союз с Днепровским казачеством и даже набивался в подданство Москве со всеми казацкими землями Украины, которые простирались до низовий Днепра, достигая его порогов, то есть вплотную приближались к крымским владениям. В этом случае поход московской рати начинался бы с казацких земель, к примеру, из района Запорожья, из стана своего союзника. И сам поход при этом был бы совсем не дальним, а намного меньшей протяженности, чем походы от Москвы до Казани, а тем более до отдаленной Астрахани. И здесь с таким же успехом можно было бы использовать систему рек Днепровского бассейна для доставки войск, грузов, провианта, как использовали систему рек московские воеводы в казанских походах, о чем нам повествует историк Валишевский. И сама история живыми примерами подтвердила верность последнего вывода. Первый же успешный поход на Крым, поход фельдмаршала Миниха 1736 года, начинался из района Полтавы и Кременчуга, где заранее были дислоцированы русские войска, то есть отправным местом движения армии были даже не самые ближние к крымским владениям земли казацкой Украины. И результаты того похода говорят сами за себя. Миних довел армию до Перекопа без потерь, прорвал перекопскую линию укреплений, овладел перекопской крепостью, разгромил под ее стенами турецко-татарские войска, потеряв во всей операции около двух тысяч человек. С мизерными потерями русская армия сумела овладеть тогда ключами от Крыма. Провести столь блестящую операцию, не испытав при этом всех тех трудностей, которые в свое время послужили причиной отказа Ивана Грозного от завоевания Крыма, и на которые, оправдывая это решение царя, ссылаются многие наши историки, позволило только одно обстоятельство: ко времени похода на Крым Миниха Левобережная Украина, а также область Войска Запорожского входили в состав России, чего не было ни во времена Грозного, ни еще много позднее. Но ведь вождь украинского казачества почти за 200 лет до крымской кампании Миниха предлагал русскому царю эти самые земли, и, согласись на это Грозный, — уже тогда исчезла бы необходимость дальнего похода.

И, наконец, даже ввиду сомнительности предприятия, почему на него было не пойти, хотя бы с целью приобретения опыта, который можно будет использовать в последующих походах. Вспомним, что и Казань досталась Грозному только с четвертой попытки. А это значит, что, несмотря на близость и удобство сообщения, трудностей там было не меньше, но накопленный опыт дал свои результаты.

И, конечно, если уж приводить доводы «за» и «против» в вопросе выбора в 50-е годы XVI столетия московским правительством главного направления для своей внешней политики, то нельзя обойти стороной мнения на этот счет историка Вернадского. Оно включило в себя массу аргументов с обеих противостоящих точек зрения, а потому позволим привести его полностью.

«К 1557 г. точка зрения сторонников войны с Ливонией постепенно взяла верх над адашевской, поскольку сам царь Иван IV разделял их взгляды.

Вопрос о том, какой курс внешней политики в то время более соответствовал интересам русского государства и русского народа — сдерживание Крыма или нападение на Ливонию — обсуждался не только тогда и не только русскими. Он до сих пор представляет интерес для историографов и составляет предмет разногласий.

Подавляющее большинство историков России согласно, что царь Иван IV был прав в своем решении прервать действия против крымских татар и взяться за Ливонию. Они утверждали (и утверждают), что надежный доступ к Балтике был необходим для России как политически, так и экономически и что независимая и враждебная Ливония была препятствием развитию нормальных культурных отношений между Россией и Западом.

С военной точки зрения Ливония была слаба и, как резонно мог полагать царь Иван IV, не могла отразить русского нападения. С другой стороны, как указывают большинство историков, задача подчинения Крыма, в особенности без союза с Польшей, была в военном плане неразрешима для России на этой стадии. Заметным противником этой точки зрения является Костомаров.

Согласно марксистской терминологии классовой борьбы, превалирующее заключение советских историков состоит в том, что Ливонская война соответствовала интересам поднимающихся классов русского дворянства и купечества и в этом смысле была прогрессивной, в то время как программа продвижения на юг была в интересах феодальной аристократии и поэтому — реакционной.

Нет сомнения, что обе проблемы — татарская и балтийская — были важны для России. Вопрос стоял в том, какой из них в данный исторический момент уделить приоритетное внимание.

Утверждение, что завоевания на юге поддерживались феодальной аристократией в противовес дворянству и купечеству, не выдерживает критики. Южные пограничные земли Московии длительный период были заселены людьми пограничья — мелким дворянством и казаками. И лишь к концу XVII века вельможи стали интересоваться приобретением земельных владений в этих местах. И нам известно, что феодальные аристократы, подобные князю Семену Лобанову-Ростовскому, не одобряли даже предыдущую кампанию против Казани.

Фактически же татары покушались на интересы не только бояр, дворянства или какого-либо особого класса, а на интересы русских всех классов. В первую очередь от татарских рейдов страдали крестьяне, поскольку их постоянно уводили в плен. Ввиду этого, борьба с татарами в это время была подлинно национальной задачей…

Но можно ли представить в это время завоевание Крыма? Это, конечно, должно было предполагать более напряженные усилия, нежели завоевание Казани и Астрахани. Тем не менее, если бы не произошла Ливонская война, русские наверняка справились бы с этим предприятием.

После разведывательной кампании Ржевского против Очакова в 1556 г. Адашев и Курбский попытались убедить царя Ивана IV лично возглавить, или же в любом случае разрешить, большой поход на Крым. Но… вопреки возможностям, которые открывали планы Адашева и Курбского, полномасштабная кампания против крымских татар была заменена двумя разведывательными рейдами. Но даже они оказались как таковые удачными и могли бы стать даже более важными, если бы за ними последовал главный поход.

Более того, в походах на Крым русским не приходилось полагаться лишь на свою военную мощь. Как и в случае с Казанью и Астраханью, они могли рассчитывать на разногласия среди самих татар. В каждой татарской орде существовало соперничество среди основных родов, или их ветвей, и в каждом ханстве некоторые из вельмож были способны противостоять хану. Эта ситуация часто оказывалась для русских выгодной, особенно при формировании среди татар прорусских партий.

Следует вспомнить, что с середины XV века многие татарские группировки пошли на русскую службу. Наиболее влиятельной была Касимовская. Все вместе они составляли значительную военную силу, верную царю. Не менее значимым был факт того, что татарские цари и царевичи, верные России, были связаны кровными узами или браком с независимыми татарскими ханами и вельможами; во многих случаях они играли роль посредников между Россией и мусульманским миром и таким образом поддерживали дипломатическую игру Москвы.

Поэтому московское правительство надеялось поставить во главе Крымского ханства подходящего владыку, который признает себя вассалом царя Ивана IV. Этот замысел срабатывал ранее в отношении Казани и Астрахани. Царь Касимова Шах-Али — одно время царь Казани — был хорошим советником Ивана IV в Казанской кампании 1552 г.

И, разумеется, подходящий кандидат на крымский трон появился в 1556 г. — царевич Тохтамыш.

Нет сомнения, что в своих планах 1557 г. по проведению большой кампании против Крыма Адашев был готов наделить выдающейся ролью царя Шах-Али, царевича Тохтамыша и других верных татарских царевичей и мурз (князей) вместе с их свитами…».

Вместо этого все эти силы, как и множество других татарских и ногайских мурз, кабардинских и других князей были использованы в скоро начавшейся Ливонской войне. И как сказал по этому поводу тот же Вернадский:

«Разумеется, все эти4 верные татарские силы, а также кабардинцы, будь они посланы против Крыма, а не Ливонии, были бы более ценны для России. Они бы не только дали русским решающее превосходство в кавалерии, но могли бы сыграть важную роль в психологической и пропагандистской войне. Они могли бь; подорвать единство крымского хана и его вельмож и подавить их волю к сопротивлению».