Чтение онлайн

— До свидания. Не забудьте купить спички.

Рената улыбнулась. Очень мило: прислуга охотно и дружески предлагает ей разделить бремя хозяйства. С тех пор как она замужем, никогда еще у них не было такой глупой и такой дорогой прислуги. Ничего не поделаешь — расходы по дому становятся все разорительней, но такую дуру больше держать нельзя. Надо искать новую служанку, тем более что в начале лета это не так уж трудно. Приближается пора отпусков, многие увольняют своих домработниц, и далеко не все из них уезжают в отпуск.

— Вашему мужу срочное письмо, синьора, — сказал швейцар, как только она вышла из лифта.

— Спасибо.

— Вы возьмете?

— Нет, опустите, пожалуйста, в ящик. Я захвачу его на обратном пути.

— Хорошо.

Выйдя из подъезда, она не удержалась и обернулась. Дом их — красный кирпич и желтая охра — выглядел совсем неплохо. Два дня назад кто-то ночью несмываемой краской из баллончика крупно вывел на стене: «БАЛЕСТРИНИ — РОГОНОСЕЦ И ФАШИСТ». На рассвете швейцар решил, что их следует разбудить. Потом вооружился скребком и усердно принялся за работу. К восьми утра надпись почти совсем исчезла, остались только следы на стене. «Денька через два-три, — заверил огорченный швейцар, словно это он нацарапал неприятные слова, — я подберу нужный цвет, чуть подкрашу стену, и ничего не будет заметно».

К счастью, фасад дома был покрашен недавно, и свежая «заплата» не испортила бы его внешнего вида, если вообще что-нибудь могло еще повредить этому дому ядовитого желто-красного цвета.

Хождение по магазинам заняло не слишком много времени. По понедельникам она набивала доверху машину всем необходимым на неделю, а потом лишь подкупала недостающее. Но сейчас она нарочно задерживалась у прилавков, все больше нервничала и раскаивалась, каждые пять минут посматривая на часы.

Андреа был в суде, но ей вдруг представилось, как в то время, когда она сидит в баре с другим, он вдруг появится перед ними, со своим, как всегда, серьезным и суровым видом, который сразу же смягчался, стоило ему только взглянуть на нее. Потом она представила себе синьору Балестрини. Это было уже куда менее вероятно: оставшись вдовой, председательша поселилась в Специи, где много лет назад купила домик, и почти никогда не выезжала оттуда, страдая от диабета и артрита.

— Положите еще головку чеснока, — сказала Рената продавцу, лишь бы отделаться от своих мыслей. Андреа не выносил чеснока.

— Вот последняя.

— Хорошо. Сколько с меня всего?

Заплатив, она пошла к машине. Было уже четверть двенадцатого, но по мере того, как приближалось время встречи, страх сменялся парализующим чувством тоски и тревоги. Это было куда мучительнее, чем ожидание звонка по утрам и телефонные разговоры.

Она купила женский журнал и поставила машину под деревом на бульваре Мадзини. Вивиана ничего не знала об этом свидании. И не только потому, что оно было непредвиденным: она просто не могла бы этого ожидать. Ведь еще не так давно Рената целый вечер, упрямо качая головой, опровергала все доводы Вивианы и клялась ей, что никогда, ни в коем случае она не допустит того, чтобы эти сумасшедшие телефонные разговоры перешли во что-то более серьезное. «Тем хуже для тебя», — вдруг взорвалась так редко выходившая из себя Вивиана.

Наконец, как раз накануне вечером, Ренате удалось поймать Вивиану, которая после того разговора несколько недель под разными предлогами все уклонялась от встречи — ей даже начало казаться, что та просто не хочет ее видеть. Но почти сразу же Рената сама пожалела об этом. А чего, собственно говоря, она могла ожидать? Она любила Вивиану, уважала, но эти разговоры продолжали слишком глубоко волновать ее и даже вызывали чувство досады, которое становилось все труднее скрывать. Она понимала, что Вивиана считает ее поведение совершенным безумием, относится к ней как к вздорной девчонке, а в том, что касается морали, бравирует своим цинизмом, впрочем, возможно, не только показным. Но все равно, она ожидала от подруги большего сочувствия. «Не будем, моя дорогая, играть в прятки, — вдруг решительно прервала ее Вивиана. — Если ты не послала его к черту с первых же слов, значит, у тебя есть на то какая-то причина… Нет, постой, не кудахтай раньше времени. Видишь ли, беда вот в чем: ты придумываешь слишком много объяснений, пытаешься оправдать каждый свой шаг. Тебе не хочется прогнать его, как он того заслуживает, и ты не уверена, любишь ли его еще? Так проверь это. И, знаешь ли, ничего особенного не случится».

Без двадцати двенадцать. Попытаться проверить? А что потом? Вивиана, казалось, не придает этому никакого значения.

«Все устроится само собой. Ударь ногой по мячу и ни о чем не думай: мяч сам или укатится куда-нибудь далеко, или вернется назад — все зависит от того, катиться ему в гору или под горку».

Подобными примерами под стать футболисту или землемеру Вивиана пользовалась довольно часто, и они просто поражали в устах столь женственного существа. Они обменялись улыбкой, и Вивиана на прощание похлопала ее по щеке, проговорив:

— Ты, наверно, ожидаешь, что я воскликну — бедный Андреа! Правда, ты ведь ждешь этих слов? А я вместо этого скажу — бедная Рената!

Ей не терпелось поскорее его увидеть, но нетерпение вдруг куда-то исчезло. Последние несколько шагов она преодолела, не чувствуя под собой ног, словно ее вез эскалатор. Она заметила его раньше, чем он ее, и смогла какое-то мгновение тайком понаблюдать за ним. Потом окликнула:

— Джино!

Он потолстел. Правда, не очень, но все же полнота, усы и галстук придали ему наконец солидный вид. Быть может, даже чересчур. И что это у него за хмурое выражение лица — ведь он был всегда такой веселый.

— Привет, Джино.

— Привет.

В том, как он с ней поздоровался, она почувствовала неожиданную искренность и теплоту. Потом увидела цветы.

— Извини, я тут принес тебе цветочки, — услышала Рената; он пробормотал это, протягивая ей цветы, осторожно, словно пробирку с бациллами. — Я не знал, что… не знал… — Он замолчал и улыбнулся. Хмурое выражение сошло с его лица, и он стал снова таким, как прежде. Непривычными были только усы, однако они, изгибаясь, тоже участвовали в улыбке, которая расплывалась все шире. — Что это с тобой, Рената? Ты плачешь?

Кто бы мог подумать, размышлял Джиджи Якопетти без тени улыбки. Ведь когда он расскажет, что на сей раз прокурор в самом деле заболел, ему все равно никто не поверит. Совсем как в известной басне. Когда в первый раз шеф завопил: «Ах, моя печень! Моя печень!» — и схватился за живот, все, исполненные жалости и почтения, бросились к его ложу. Всерьез восприняли разговоры старика о том, что ему пора на покой, и даже начали гадать, кто же займет его кресло. Но за печенью последовали сердце, почки, кровообращение, а затем одна за другой и другие болезни. Теперь уже мало кто мчался проведать прокурора. Никто ему больше не верил.

Хотя прокурор вряд ли когда-нибудь читал Мольера, ему, несмотря на отменное здоровье, прекрасно удавалось прикидываться больным. В сущности, время от времени главный прокурор Рима полностью выбывал из строя, словно и вообще не было такой должности. И хотя это не слишком сказывалось на работе благодаря общепризнанной отлаженности служебного механизма, все же не проходило бесследно и доставляло немало хлопот — и не только в форме участливых звонков и визитов вежливости.

Однако по пути в прокуратуру Якопетти перестал думать о комичности ситуации. Конечно, под глазами у старика синяки, может, он потерял несколько килограммов. Может, у него действительно повысилась температура, и он даже, наверно, непритворно покашливает. Но кому не случается заболеть, и Якопетти готов торжественно поклясться: прокурор и впрямь болен; в прокуратуре тоже должны поверить в болезнь старика и отказаться от мысли, будто это лишь очередные фокусы их чемпиона крепкого здоровья. Нет, Якопетти волновало другое: создавалось впечатление, что Балестрини впервые вынуждают отречься от взятой на себя роли мусорного ящика, куда в прокуратуре сваливали все самые трудные и неприятные дела.

Последнее такое дело как раз досталось Витторио Де Леонибусу, но он из любви к спокойной жизни и слышать не желал о Буонафортуне и его оставшихся на свободе сообщниках. Никто не считал Де Леонибуса трусом. Никто его не заставлял рисковать жизнью, надо было только взяться за расследование, требующее полной самоотдачи. Следователя прокуратуры ждали атаки журналистов, постоянное нервное напряжение. Наверняка по ночам его будут поднимать телефонные звонки, из трубки посыплется ругань, а на входной двери появятся оскорбительные надписи, вроде той, которая регулярно красуется на доме Балестрини. Значит, в стадо доброго пастыря Балестрини затесался даже террорист из «красных бригад» — то ли настоящий, то ли мнимый.