Чтение онлайн

Поскольку родиной заклятья являлся Предел, где колдуны ворожили немного иначе, Ватрушка никак не мог разуметь, что же обозначали все эти слова, круги, треугольники и чёрточки на пергаменте. Он просто ума не мог приложить, что изначально вкладывалось в кляксы и обрывки фраз из чертежа, столь непутёвые, что на первый взгляд они казались пустыми и даже издевательскими. Какой во всём в этом смысл?

Если бы Онкелиан до сих пор был подмастерьем и проходил обучение у своего наставника, то он мог бы привлечь к расшифровке его, более опытного и бывалого, или же обратиться к кому-то из коллегии, напрямую или опосредованно. Однако, после определённых событий Ватрушка считался чуть ли не врагом всех магов и волшебников в Элисир-Расаре, никто из гебров не желал с ним даже здороваться за ручку, не то, чтобы сподобился предложить помощь в сложном и мудрёном деле прочтения иноземных чертежей. Поэтому Онкелиан нынче был предоставлен сам себе, и своим тяжким думам, и вынужден был усердно вертеться, дабы выбраться, наконец, из болотищ непонимания. Впрочем, на этом поприще за непроходимыми топями и марями сразу следовали зыбучие пески.

Ирмингаут, которая немного разбиралась в магии, тоже не могла постичь смысл волшебного конструкта. И времени в запасе оставалось совсем чуть-чуть. Скоро начнётся Празднество Цветения, знаменуя тем самым середину первого летнего месяца, а затем — уже недалеко и до Дней Великих Жертв, что отмечают в первую неделю последнего месяца лета. Как раз тогда Белая Семёрка и планировала вторгнуться в Янтарную башню.

Конечно, Момо клялся, что сумеет разжиться вещественным приглашением в обитель небесников — так называемой перламутровой таблицей, — однако этого было недостаточно. Ведь Таолили — не единственная, кому надлежало пройти через врата башни, дабы всё предприятие возымело успех. И, поскольку никто не мог переступить порог этого храма без устной просьбы настоятелей либо перламутровой таблицы, то братству остро требовалось какими-то иными методами заполучить право на вход. Но жрецы-небесники славились несговорчивостью и неподкупностью, их волю невозможно было переломить угрозами, а мнение склонить на собственную сторону увещеваниями или монетами, они подчинялись лишь «провидению богов», поэтому оставалась только одна возможность — уповать на магию.

В Элисир-Расаре вряд ли бы отыскался столь могучий и незаурядный колдун, что сочинил бы подобную формулу, однако в Пределе уже наличествовали похожие чертежи, и Ирмингаут удалось раздобыть копию одного из них. И ныне дело было якобы за малым — перед походом нужно было просто огласить конструкт «покрова благонадёжности», под которым члены группы казались бы более приятными особами и внушали бы гораздо больше доверия любым незнакомцам. Звучит, как запретная магия… Что ж, так оно и есть. Только заклеймённым позором изгнанникам всё равно, к каким средствам прибегать, поэтому с Ватрушки многого не спрашивали, но ждали от него прочтения идеального чертежа.

И всё бы ничего, если бы он только мог понять написанное! Но нет же! Ватрушка думал, что на него с пергамента взирали бессмысленные каракули. Ежедневно Онкелиан ломал голову над чарами покрова благонадёжности, и ежедневно его постигали горестные неудачи. Молодой человек уже начал плохо спать, потерял аппетит и всяческое желание жить. Давление и ответственность так подкосили боевой дух мага, что тот перестал напоминать прежнего себя, и чтобы как-то отвлечься и, может, получить заветный свежий взгляд со стороны, Ватрушка погружался в любимое занятие — в выпечку.

Даже сегодня Онкелиана куда больше интересовали хлеба на сдобном тесте и хлеба на пресном, печёные пироги и жареные лепешки, чем чары, магические формулы и конструкты. Он, оседлав ослика по кличке Тортик, отправился в верхний город за Мраморные ворота, и только и размышлял о том, какие изысканные сладости найдёт на богатых прилавках торговцев.

Ватрушка договорился о встрече с тем единственным родственником, кто не отвернулся от него, или, по крайней мере, не успел отвернуться, — с дорогим кузеном Идорином. Вместе они принадлежали дому Ив, но не носили эту же фамилию, ведь входили в состав менее именитой и доблестной семьи. Однако и у предков Онкелиана имелись некоторые влияние и сила, они располагали неплохим поместьем вблизи Исар-Динн, где Ватрушка провёл массу славных и погожих дней в компании своего кузена, сына сестры его матери. Тогда мальчишки на пару изучали магические манускрипты и постигали основы колдовского ремесла, а ещё занимались всякими ребяческими забавами: объезжали пони, искали кроличьи норы или выслеживали «фей» в поле рано поутру. Затем подросшего и подающего надежды Онкелиана отослали на обучение в город, а Идорин остался в поместье, чтобы перенимать навыки господина и землевладельца у батюшки. И каждый кузен завидовал участи другого. Ватрушка всегда хотел сидеть дома, а Идорина привлекала работа в коллегии чародеев, он желал добиться большего, нежели богатые урожаи и тучные поголовья стад скота. Но непреклонная родня уже многое вложила в воспитание своих чад, и поэтому никогда бы не позволила своеволию и инакомыслию нарушить семейные устои.

А затем Онкелиан взбунтовался и окончательно выпорхнул из родительского гнезда. Учёный маг-наставник проявлял к нему чрезмерную жестокость, морил его голодом и бил по спине палкой, дабы воспитанник лучше воспринимал прочитанное и внимал урокам. Таков уж был порядок в Элисир-Расаре и, в принципе, ничего необычного не происходило в училище, однако Онкелиан отчаялся. А потом дал учителю отпор, чего не позволялось делать ни при каких условиях, ибо подобное поведение навлекало огромный позор на всё честное семейство ученика, а его самого навсегда лишало права присоединиться к коллегии. После необдуманной бунтарской выходки Онкелиана изгнали из училища, запретили ему колдовать или вести магическую деятельность, и тщеславные планы его матушки и батюшки потерпели грандиозное крушение. Теперь их отпрыск никогда не удостоится звания гебра.

Впрочем, семья не спешила давать шанс Идорину, ведь тому ещё при рождении боги предначертали стезю землевладельца, а спорить с всевышними в Исар-Диннах означало одно — гневить небеса. И это несмотря на то, что Идорин с радостью бы выдержал все побои и испытания, кои выпали бы на его долю по вине сурового наставника, он бы с лёгким сердцем принял розги, что когда-либо доставались Онкелиану в двойном объёме, лишь бы заиметь возможность заниматься тем, к чему лежала душа.

Добравшись до условленной таверны без приключений, Ватрушка привязал ослика в стойле, а сам отправился внутрь. Он сразу нашёл столик, за которым сидел его кузен Идорин, и после приветствий и общих фраз, что соответствовали случаю и отвечали требованиям приличий, оба быстро перешли к главному:

— Вот трактат, который ты искал, кузен, — проговорил Идорин, протягивая родственнику маленькую и пыльную записную книжку.

— Благодарю, друг мой.

— Знаешь, не так-то просто было найти его и… ну, «изъять» из коллекции тётушки. Скажи же мне честно, во что ты ввязался снова? Это… нечто неблагонадёжное и опасное? — прячась за высокой кружкой с мёдом, Идорин приподнял вверх левую бровь, и его светло-русые волосы двинулись вместе с хозяйской головой.

— Я живу в омуте… как думаешь, чем я буду заниматься? — нервно выпалил Онкелиан и тут же отвернулся в сторону. — Тебе лучше держаться от таких вещей подальше, и никому не сообщать, что ты встречался со мной.

Ватрушка, сегодня облачённый не в магическую рясу, а в одежды заурядного горожанина, непритязательные и скучно-серые, отвалился на деревянную спинку сидения и нахмурился.

— Ты… ты посмотрел то, что я тебе отослал? Те бумаги? — немного погодя, поинтересовался отставной маг.

— Да… — удручённо вымолвил его кузен. — Но я тоже ни черта в этом не понял! Какой-то вздор, а не колдовство!

— «Ни черта»… — загадочно повторил Онкелиан, складывая руки на груди в замок. — Осмелишься сказать такое дома за столом — и тебя выпорют.

— Я уже слишком взрослый для подобных наказаний. Теперь они бьют по слабому месту мужчины… по его карману, — хмыкнул Идорин.

Он немного расслабился, припоминая старые-добрые времена, когда они оба ещё были мальчишками, только и гораздыми, что на всякие дурацкие шалости и бессмысленные выходки, за которые регулярно получали нагоняй и от матерей, и от тётушек, и от главы поместья.

— Кстати, кузен, как тебе живётся нынче в этом… омуте?

— Недурно. Имеется и где поспать, и что поесть. Правда, иногда я до сих пор вспоминаю, какими пышными были караваи у нашей нянюшки… Мои никогда так не поднимаются, что бы я не делал.

— Ты ведь сейчас говоришь прямо, а не намекаешь на что-то скабрезное? — фыркнул статный собеседник Онкелиана, одетый по современной моде, в тёмно-синий камзол из слегка блестящих тканей.

— Что? Нет конечно! Что ты такое несёшь?

Идорин разочарованно наморщил нос. Когда молодым людям было по десять-двенадцать лет, их няне стукнул, наверное, уже пятый десяток, не меньше, но Идорин всё равно предпочёл бы, чтобы кузен думал о ней, а не о её пирогах. Чтобы помнил иное тесто, которое ему не удалость вымесить как следует, не буквальное… иначе они оба возвращаются к искомой проблеме.